Не выскочило, оставшись на положенном природой месте.

Зато мир сошёл с ума.

Или с ума сошли мы.

Момент, когда лёгкий, почти целомудренный поцелуй превратился в настойчивый, жадный, я благополучно пропустила. Вот был первый, едва ощутимый, обжигающий губы горячим дыханием, и вот он уже совершенно иной, иссушающий, выпивающий до дна. Словно некто вжал педаль газа до упора, и тормоза сорвало напрочь, отправив нас на полной скорости в неизвестность. Невинное поглаживание пальцев забыто, Тисон рывком прижал меня к косяку, я обвила мужскую шею руками, царапнула ногтями жёсткую кожу куртки. Скользнула ладонями по плечам и попыталась вслепую её расстегнуть.

Ненавижу эти крючки, сто двадцать пуговок где не надо и кучу завязок там, где как раз пригодилась бы одна нормальная пуговица!

На эффектное отрывание с мясом, впрочем, силёнок тоже не хватило.

Тисон отвёл мои руки прежде, чем я начала шипеть раздражённо и дёргать что не надо, и расстегнул и снял куртку сам. Она улетела куда-то в гостиную, Тисон подхватил меня, поднимая над полом, и я обняла мужчину руками и ногами. Твёрдый косяк неприятно врезался в спину, но мелкое это неудобство было далёким, несущественным. Нужен ещё один поцелуй…

И ещё одно прикосновение, наполовину бесцельное, лишь ради самого факта прикосновения, ради ощущения друг друга в близости столь желанной, сумасбродной.

И ещё, будто без них мы не могли жить.

Действительно сумасшествие.

Ладони в уже знакомом хаотичном порыве прогулялись по телу, сминая тонкую белую ткань, губы опустились ниже, по шее, ключицам, не столько касаясь нежно, сколько жаля болезненно. Я откинула голову назад, утыкаясь в дурацкий косяк, ловя ртом воздух, который, похоже, закончился вовсе в радиусе двух-трёх метров. Губы пылали, точно заклеймённые, тело плавилось кусочком масла на раскалённой сковородке и в голове кисло-сладкий туман с тусклыми вкраплениям отдельных вялых мыслей. Тисон чуть отодвинулся, посмотрел на меня пристально и, продолжая удерживать меня на весу, сошёл наконец с порога. Пересёк комнату и усадил меня в изножье на край кровати. Наклонился, впился в мои губы жадно, словно не способный насытиться их вкусом, провёл кончиками пальцев по шее, опускаясь к вороту ночной сорочки, лаская кожу на границе с тканевой преградой. Отстранился и резкими, рваными движениями начал избавляться от оставшейся одежды.

Я тоже.

Снять женскую рубашку внезапно оказалось сложнее, чем мужскую. Чёртовы ленты путались и не желали развязываться, я то нетерпеливо дёргала их, то поглядывала украдкой на Тисона. Хотелось сорвать треклятую тряпку и выкинуть подальше, до такой степени раздражала необходимость раздеваться, тратить на разоблачение лишние драгоценные минуты, прерывать контакт.