Худшего выбора он сделать не мог.

Диана бдительно следила, чтобы я не покидала апартаменты Эветьена, не перетруждалась и съедала всё, что приносят молчаливые слуги по её повелению. Развлекала болтовнёй на отвлечённые темы и никого не пускала за порог гостиной, будто на меня мог покуситься кто-то ещё. Вечером Эветьен так и не вернулся, посему пришлось выпить порцию очередной подозрительной настойки и лечь спать.

Проснулась я утром. Ранним, судя по плотным серым сумерках, окутавшим спальню. Огонь в камине потух, за дверью, ведущей в гостиную, тишина. Эветьен притулился рядом, на краю постели, поверх одеяла, сняв только кафтан. Я придвинулась ближе к жениху, и он тут же шевельнулся, открыл глаза, сонно посмотрел на меня в полумраке.

– Алия?

– Да, это я, – я приподнялась выше по подушке. – Настоящая Асфоделия не заглядывала сюда на огонёк?

– Не знаю… не уверен. Пока ты лежала без чувств там, на полу залы, ты… или, быть может, не ты… говорила что-то на элейском. Мы даже вообразили было, что ты очнулась… но глаза ты не открыла. И элейский ты, не Асфоделия, не знаешь, – Эветьен тоже приподнялся, сел, опёршись спиной на подушку, потёр глаза и переносицу. – Как ты себя чувствуешь?

– Лучше. Что за гадость ты мне прописал?

– Полезную для твоего здоровья гадость, – он нащупал мою руку, подержал несколько секунд в своей. – Завтра-послезавтра можно вернуться в городской дом.

Вопрос о Тисоне вертелся на языке, однако я удержала непрошеные требовательные фразы, не позволяя им сорваться и повиснуть между нами невысказанными претензиями.

Не буду спрашивать. Не потому, что не хочу знать, но потому, что пока я не могу говорить о нём и не плакать, не увязать в трясине вины, не проваливаться в пропасть страха и отчаяния.

– Я беседовал с Кили, прежде чем закатники увезли её в свою обитель, – мою руку Эветьен не отпустил, начал поглаживать то пальцы, то ладонь. – И с родственником её тоже.

– Она… как-то объяснила, почему сделала… то, что сделала?

Я пыталась понять мотивы Кили, так и этак перебирала всё сказанное ею на оглашении, взвешивала, прикидывала. И расписывалась в собственном непонимании человека, принадлежащего не просто к другому сословию и эпохе, но к другому миру, отличному от моего, от моих представлений о средневековых реалиях.

– Она поведала всё, что только смогла поведать, лишь бы закатники её не забрали. Однако резона задерживать их дольше необходимого не было, да и… ты же понимаешь, почему пришлось отдать ордену именно её?

– Да. Хоть и мало приятного осознавать, на что мы могли её обречь.