Эйч яростно шагала по ночной дороге в сторону “Приюта”, ругаясь себе под нос. На Грея, на себя, на жизнь, на вообще все… Ведь решилась уже на все, но нет, этому детей подавай!

Грей догнал её и остановил, предусмотрительно фиксируя её руку, вцепившуюся в рукоять плазмомета:

— Не ко времени. И у меня для тебя крайне плохие новости. Очень плохие… У тебя всего девять месяцев, чтобы смириться.

Эйч резво обернулась:

— Козел! Самодовольный, горный козел!

Лия закачала головой, догоняя их:

— Эйч, он не смерть твою имел в виду… И, Кайл, ты же обещал, что больше никогда не будешь заносчивым и вредным. Что ж ты творишь-то…

— Это не я. Это она обзывается! — с апломбом возразил Грей. — И, между прочим, ты!

Лия тряхнула рыжими волосами:

— Я не обзываюсь.

Грей холодно сказал:

— Ты знаешь, о чем я. Это все ты. Твоя дурацкая месть…

Лия все же созналась:

— Ну я, и что? Я хотела, чтобы ты жил хотя бы в потомках. Это разве плохо? И я обещала тебе жестко остановить тебя от твоих планов по самоубийству.

— Это отвратительно — вмешиваться в чужие и так запутанные отношения. Тем более, что Эйч ни в чем не виновата была…

— Ты мне не чужой, — фыркнула Лия и подошла ближе, обнимая ничего не понимающую Эйч за плечи:

— Прости, Эйч, моя любимая буква алфавита, но Грей был неосмотрителен. Чем я и воспользовалась. У тебя есть с полчаса, чтобы выбрать пол ребенка. Иначе я решу сама, и это будет девочка. Я не только разрушение. Я Клинок. А у клинка всегда два лезвия — смерть и жизнь. Я забираю. Я и даю.

Грей выдохнул обреченно:

— Не верь ей, она врет, как дышит. Ребенок, девочка, уже есть, я вижу её ауру. Родится через девять месяцев абсолютно здоровой… Скажешь про мальчика — осчастливит и мальчиком, эта может.

Эйч простонала: