И Ола не могла ему ни ответить, ни спросить, ни возразить, и только слушала, глядя на проплывающие вдоль дороги густые леса, на темнеющие вершины на фоне гаснущего вечернего неба над ними. Всё это непрерывно менялось, оставаясь неизменным, погружая её стоячее в одной точке сознание в сон, в плавание куда-то, откуда она, вынырнув совсем на другом берегу своей жизни, уже не вернётся на тот, покинутый, оставленный где-то уже и далеко берег. Или близко? Времени в её ощущениях тоже не было. Может, они ехали час, а может, и день. Возможно, более радикального способа убить её любовь, по любому обречённую, и не было. И он поступил правильно. Ведь после этого, все воспоминания казались невозможным грузом, чем-то, что разорвали своей тяжестью гладь её сознания и ухнули в бездонную топь подсознания.

Маленький мальчик со странными светлыми волосами выплыл из чёрной трясины ей навстречу, открыл небесные родные глаза и обнял её горячими детскими ручонками.

— Кто ты? — прошептала она.

— Я Сирт. Я тебя буду любить. Будешь моей мамой?

— Сирт? Какой родной у тебя запах, и почему я тебя знаю? Если ты утонул, когда меня ещё не было на свете?

— Я не утонул. Я скоро приду к тебе.

Фиолетовые плоды… Вот о чём подумала она в последний момент перед тем, как уснуть. Она вечером выпила остатки няниного снадобья, чтобы больше не иметь соблазна давать его Ар-Сену. Чтобы отринуть его от себя окончательно. Это были разноцветные сны, вызванные воздействием напитка.

Покупка с доставкой на дом заказчику

Остановившись глубокой ночью у ворот высокого дома, Чапос бережно достал спящую девушку и, обладая невероятной силой, понёс её к открытому входу. Его ждали с драгоценной живой ношей. Она была высока, но её ноги, обутые в плетенные из шелковой и вызолоченной кожи сандалии, вдруг поразили его полудетской нежностью, беззащитностью открывшихся коленей, тонкие руки едва не скребли по белеющему песку дорожки, мотаясь как у мёртвой.

«Худющая же», — поморщился Чапос, — «измотал оборотень, изжевал всю. Ещё и заказчика разочарует, а лёгкая как тряпка какая». — Он с осторожностью, какую трудно было в нём и предположить, придерживал её худенькую, трогательную шею, как будто страшась, что она переломится. У стеклянной зелёной двери, открытой в просторный холл дома, девушку принял в свои руки нестарый и крепкий человек. Вначале угрюмыми, но просиявшими заметным оживлением глазами он озирал свою спящую покупку.

— Она не плакала? — спросил он, — ты не причинил ей никаких терзаний?

— Ещё чего! Она же приёмная дочь моей бывшей возлюбленной. Как бы я и смел? Или ты думаешь, что я людоед из джунглей, хотя и городских? Её мать, приёмная, хотя я и родную неплохо знаю, столько натерпелась не по заслугам, что думаю, этой бедняге теперь достанется только счастье. Мать и за себя, и за неё отстрадала. А ты её береги. Чудесная девочка. Если бы не я, тебе такой вовек не раздобыть. Где тебе это и сделать, торгашу узколобому. Так что цени!