Одна беличья тушка уже поджарилась, и он снял её с самодельного вертела и подал Йонг. Она впилась в мясо зубами, чувствуя, как сок течёт по губам и подбородку. Обессиленный после нескольких дней пути имуги почти зашипел на дне её дань-тяня.

– Когда погиб Вонбин, – сказала Йонг, понимая, что если не выговорится сейчас, пока жуёт мясо и отвлекает себя этим, то не сможет сделать этого никогда с такой откровенностью, – Нагиль сказал, что лучшей участи для воина он не знает. Тогда я не понимала его.

– Теперь понимаете?

– Теперь – да. Я всё ещё тоскую по Вонбину и вспоминаю о нём каждый день. Но со временем боль превращается в светлую грусть. И хотя я никогда не смогу отблагодарить его за жертву, я верю, что он обретёт жизнь достойную и честную в своём следующем воплощении.

– Я тоже верю в это, – согласился Намджу. – Я верю, что мой брат погиб с лёгким сердцем, он защищал генерала. И в следующей жизни он найдёт всё, о чём мечтал.

К ним присоединились Ильсу и Юна, их слушал вполуха сторожащий пещеру Хаджун.

– Мы воюем за идеалы, сыта-голь, и умираем за них же, – добавила Ильсу. – Может, они покажутся сказками тем, кто смотрит на мир так же цинично, как чиновники в Совете. Но что бы они понимали, эти старики.

Йонг поймала на себе внимательный взгляд Ильсу и её усмешку, мелькнувшую на тонких губах.

– У вас осталась семья там, в Священном Городе?

Вопрос был тихим, будто Намджу и не ждал, что его расслышат. Йонг подвинулась к огню, теперь они касались друг друга плечами.

– Да, – так же тихо ответила она. – Мама и папа. И ещё друзья.

– Сложно было решиться оставить их, – проговорил Намджу.

– Сложно. Но они живы и здоровы, им ничто не угрожает. Я вспоминаю их по ночам, когда стихают другие тревоги. Корю себя за то, что не поговорила с родителями лицом к лицу – не решилась, струсила. Теперь я буду жалеть об этом, но прошлое не изменишь.

– Оставить живых труднее, чем прощаться с мёртвыми, – заметила Ильсу. – Но, когда знаешь, зачем это делаешь, первый шаг даётся легче.

– Ты права. – Йонг слабо улыбнулась и вытерла рукавом грязной турумаги рот. Прежде она считала, что говорить о жизни и смерти в походных условиях можно только под светом звёзд, в тишине, в коконе из общих воспоминаний. Но сейчас они ели, думали о завтрашнем дне, хотели спать. Разговор не казался возвышенным и оттого, должно быть, был проще для понимания.

Хаджун тоже присел к огню поесть, проснулся задремавший Лю Соджоль. Они рассказывали друг другу о погибших друзьях и семьях, строили планы на будущее, будто завтра их не ждал очередной трудный переход через заснеженные горы, будто их никто не преследовал, а война была всего лишь историей. Йонг сидела в окружении людей, которым могла доверить жизнь, эту и следующую, и никогда ещё не чувствовала себя в более правильном месте.