— Ждан говорит, она глубока, — со странной интонацией произнесла Евдокия, неотрывно глядя на воду. Юля невольно сделала шаг назад. Но не сбросит же княжна ее в реку…

— Ждан? — переспросила она.

— Хозяйский сын, — ответила Евдокия. — Он утверждает, что скоро река напьется снегом, выйдет из берегов и не дотянется до избушки лишь на несколько шагов взрослого мужчины. И что так происходит каждую весну. Я бы хотела это увидеть…

— Но ведь скоро увидишь.

Евдокия улыбнулась.

— Да, — все с той же непонятной интонацией ответила она и позвала, повернувшись к Юле. — Идем, здесь есть, где присесть.

Тут тропа тоже была протоптана, и чуть дальше лежало поваленное дерево, расчищенное от снега. Евдокия явно была здесь частой гостьей. Она присела на ствол и жестом пригласила присесть рядом Юлю.

Княжна была все так же надменна и горделива. И все же в ней произошла какая-то перемена. Она стала лучше выглядеть. Порозовела. Взгляд ее стал спокойнее. А из выражения ее лица пропало напряжение, от которого все время казалось, что у нее свело мышцы, или что она злится, или с трудом сдерживается, чтобы не сморщиться неприязненно.

Евдокия все так же неотрывно смотрела на воду и не спешила заговорить первой.

Юля присела рядом. Тоже обратила свой взор к воде.

Она никак не могла до конца объяснить себе, зачем сюда пришла и почему согласилась на эту прогулку. К Евдокии ее вело настойчивое ощущение: встретится с ней, и все разрешится само собой, все снова станет хорошо. Последние два месяца, начавшиеся с предновогодней ночи, обернулись пыткой. Утром после той страшной ночи мир дрогнул и уже не вернулся в исходное состояние. Все перевернулось. Случилось то, чего она боялась и ждала, зная, что для нее это неизбежно: сказка закончилась. Картинка счастливой жизни, которую она нарисовала им с Демом, разбилась на осколки. Истерика Дема Юлю страшно напугала и в то же время послужила доказательством тому, что все это время она была права: он сидел на коротком поводке у того, кого считал отцом. И все хорошее впечатление о Кощее, которое успело сложиться у нее о нем за время ужина, окончательно сошло на нет. Она должна была помочь ему и понятия не имела — как. Но одно было очевидно: она должна была остаться с ним, и ради этого должна была похоронить мечту о ребенке. О своем ребенке от него.

Она не смогла.

Она очень-очень старалась, но не смогла. Когда она предложила Демьяну усыновить кого-нибудь, она сделала это искренне, но в тот момент ей было важнее позаботиться о нем, чем о себе. Но Юля и не знала, как сильна в ней жажда взять на руки его маленькую копию. Того, кто был бы их общим продолжением. Зачать его от него и выносить. Осознание того, что этого никогда не случится, причиняло острую боль, и эта боль копилась в ней, и начала выливаться в раздражение, она начала срываться на Демьяна. Он просил поговорить с ним, но она не могла: один раз уже поверила ему и сказала как есть, и все это вылилось в какой-то кошмар. А теперь тем более было велико искушение скатиться в обвинения. Почему он не сказал ей сразу? На кухне, когда спрашивал, будет ли она с ним? Или еще раньше, когда сидел под дверью в ванную комнату? Он должен был ей сказать. Обязан...