— О, тут вы ошибаетесь, молодой человек. Поверьте, я знаю, что говорю.

— А ты… ты кто вообще такой? Чего привязался? Заняться больше нечем? — я говорил, а сам чувствовал, как внутри всё сжимается под пристальным взглядом, точно я не перед человеком стоял, а перед древним динозавром, у которого хоть и заплесневели кости, но челюсти ещё были крепкими. Внутри зародился порыв снова скукожиться, смяться, словно теперь не только дом, но целый мир стал мне тесен, но вместо этого я выпрямлялся, скалился, выкатывал грудь дугой. Ну-ка, попробуй, откуси, коли сможешь!

— Ой, как грубо, Павел Вадимович. Спрячьте ваши зубы, я ж одного добра вам желаю. Приношу извинения, что не представился сразу. Меня называют…

— Да нахр…

— … Барон, — всё равно сказал незнакомец, продолжая свою пантомиму с улыбкой, хотя я чувствовал, что под ней он весь твёрдый и холодный, как скальный гранит. И если надо — ударит, разломит, и улыбка ему не помешает.

Я невольно попытался сделать шаг назад, но воздух словно загустел, и не получилось даже полшага. Хотел крикнуть, применив свою силу убеждения, но горло одеревенело.

— Извините за это, — он дотронулся до горла, имея в виду мою внезапную немоту, — но по другому, мой друг, вы не понимали… Кстати, вам сейчас сколько? Пятнадцать? Человеческие маски уже научились расстворять? Нет? Научитесь. В такой глуши не мудрено, что вас проглядели… Ничего, найдут, да поздно будет. Дел уже наворотите. — Он печально покачал головой, но и это чувство было показное, точно пластмассовое: