— Так и живи с рюмкой!

Отец только хмыкнул. Оплывшее его лицо скривилось в подобии улыбки. По настоящему он улыбаться давно разучился. А у меня внутри от его лица перехватило, я чуть больше вдохнул чем обычно, поднял ненависть со дна, и сказал, выталкивая её словами наружу:

— А знаешь что, папуля… Больше ты к бутылке не притронешься! А если хлебнешь хоть каплю, трое суток полоскать будет!

Дом зашатался от этих моих слов, как тогда, три года назад шатался мир, когда я Грачу про поджог библиотеки сказал. А он и правда сжёг, и пришёл в меня стрелять, а в итоге сам чуть не застрелился. В последний момент я успел у него из рук ружьё выдернуть… От его выстрела у меня шрам навсегда клеймом останется, ну и перепугался я в тот день, не знаю чего больше — произошедшего, или того, что оно всё из-за меня случилось.

Тогда ещё не знал, как моё слово действует на людей, теперь же — выучил. Дом шатался, отец шатался вместе с ним, а я выскочил за порог и бросился по улице, на пригорок, туда, где уже ждала меня Илона с билетами на автобус до города, того самого, до которого я так и не дошёл одной снежной ночью.

Эта девушка… Илона — единственная поддержала, единственная была готова быть рядом. Впрочем, всё как всегда… Если бы два года назад её не встретил — давно бы свихнулся.