Тянуть.

Сила горькая, как чай, который пил старый дворник и Чарльза потчевал, когда удавалось улизнуть из классов. Дворник не рассказывал о жизни, он и вовсе разговаривал мало, но просто наливал чай в гнутую жестяную кружку и бросал тулуп поверх старого ящика.

Там, в дворницкой, было тесно и странно пахло.

Сила колыхнулась.

И пошла волной. Первая? Первую Чарльз поглотил без остатка. Но нити не лопнули. Стало быть, запас еще имеется. Ну же, быстрее.

В дворницкой он почему-то гораздо меньше тосковал по дому. И проблемы, такие серьезные, неразрешимые почти, вдруг переставали волновать.

Вторая волна.

И… он почти на пределе. Сила наполняет. Переполняет. Сила выходит с кровью, которая вновь из носа хлынула. Смешная слабость. Все в его классе были куда как крепче Чарльза. А он вечно чуть перенапряжется – и кровью паркет заливает.

Это злило.

Ничего, потерпит. Немного уже осталось. Рывок. И…

Сила уходит, проходит сквозь него, как вода сквозь песок. Дышать становится легче. А руки в тонких белых перчатках – Милисенте не идет белый, ей нужны яркие цвета, такие, как она сама, – раскаляются. Они уже не руки, но угли, готовые прожечь костюм.

Чарльз отступил.

Его покачивало. И нос, снова этот нос.

– Возьмите. – Орвуд протянул платок. – И был бы благодарен, если бы вы взглянули еще. Подозреваю, что ловушка здесь не одна.

Не одна.

По полу пролегла нить, но ее Чарльз просто переступил. А вот Милисента присела, коснулась, и… нить исчезла.

– Вот как ты это делал, – задумчиво произнесла она. – Теперь понятно. Там еще есть.

И здесь.

Он настоящий параноик, этот Уильям Сассекс – младший. Наставник, император и просто ублюдок. Чарльз держал платок у носа, думая, что до чего же он все-таки жалок. А Милли гасила нить за нитью и, кажется, получала от этого немалое удовольствие.

– Осторожно. – Чарльзу казалось, что собственный голос звучит на редкость гнусаво. – Это может быть опасно.