Стоявшие рядом Эндри и Корэйн взялись за руки, склонив головы друг к другу.

– За мной, – услышал Дом бормотание Эндри, и Корэйн повторила эти слова, поворачиваясь, чтобы достать Веретенный клинок.

Освобожденный из ножен древний меч запел, присоединяясь к поднимающейся вместе с дымом мелодии.

Теперь Дом лучше многих остальных знал, что такое смерть. Он не мог молиться. Его боги были в другом царстве и не могли услышать его. Он не мог петь, у него не было собственного клича, который можно было бы добавить к уже имеющимся. В ожидании предстоящей битвы видэры оставались молчаливыми и неподвижными. Даже сейчас они казались отстраненными и холодными, стоящие особняком от всех остальных.

«Но все мы умираем одинаково».

Как и перед храмом, Дом думал о Кортаэле и о многих павших. Столько людей погибло из-за глупой жадности Таристана. Бессмертный взращивал в себе эту ярость, позволяя ей заполнить его. Гнев был лучше страха.

– Боги Инфирны заговорили, монстров своих огнем пробудили.

Дом вздрогнул, когда голос Вальтик разнесся над головами всех, словно она говорила это на ухо каждому. Ее лошадь взбрыкнула, встав на дыбы. Старуха держалась в седле и не моргала, ее внимание было приковано к воротам и ни к чему другому.

– Снег и буря грядет, с ними горе придет, – напевала она, запустив руку в складки своего длинного одеяния. Дом почувствовал отвращение, когда она вытащила берцовую кость, гораздо большую, чем другие в ее мешке. Та была старой, желтой и явно человеческой. Костлявыми пальцами ведьма вцепилась в оба конца.

Другие джидийцы последовали ее примеру. Как и Вальтик, они были одеты в длинные мантии, их волосы заплетены в косы. «Тоже ведьмы», – понял Дом. Почти дюжина берцовых костей поднялась вверх, разрезая воздух, словно копья.

Они повторяли движения Вальтик, каждая ведьма держала кость и смотрела на кружащий вокруг снег. Их губы шевелились в унисон, распевая джидийские песни.

Безжалостный ветер завывал у них за спиной, несясь над армией в сторону Джидаштерна.

Лошадь Вальтик снова взбрыкнула, пытаясь сбросить старуху, но та удержалась, сжав бока животного коленями. Старая ведьма помрачнела, безумный смех исчез. Она крепче вцепилась в кость, костяшки пальцев побелели под бледной кожей. Ее глаза выделялись на фоне черной краски, синие, словно лед или само сердце бушующего пламени.

По-прежнему слышался вой и скрежет когтей, почти заглушаемый сплотившейся армией. Куски ворот отваливались, полосы из железа отходили от дерева, когда оно раскалывалось. Между досками виднелся огонь, а затем появилась пара длинных когтистых лап. Они снова и снова ударяли по воротам, как узник, бьющийся о прутья своей клетки.