Но это не то же самое, что находиться рядом. Я это знаю, и, когда мы с ней разговаривали, я понимала, что она многое скрывает. Я только не знала, сколь многое, – и это моя вина.

Мне следовало это уловить, следовало читать между строк.

– Что я могу сделать? – спрашиваю я ее. – Что тебе нужно?

– Много чего. Чтобы мой отец не лгал мне. Чтобы моя мать не отправлялась ко Двору Вампиров, зная, как это, скорее всего, закончится. Чтобы Зевьер был жив. Чтобы Кэтмир был цел – и чтобы в нем по-прежнему учились мои друзья. – Она вымученно смеется. – Легче легкого, да?

– Да, куда уж легче, – отвечаю я с еле заметной улыбкой.

– И эти школы, в которые меня отправляют. Они просто ужасны.

– Все? – спрашиваю я, подняв бровь.

– Да, абсолютно все. – Она качает головой. – Остальные ученики либо подлизываются ко мне, потому что знают, кто мои друзья, либо начинают задирать меня, как только я прибываю туда, – тоже из-за того, кто мои друзья. Или потому, что и они, и их родители хранят верность Сайрусу и недовольны тем, что произошло прошлым летом.

– О, Мэйси. – Мы с Хадсоном тоже имеем дело с последствиями прошлого лета – как и весь мир сверхъестественных существ, – но мы в некотором роде не настолько вовлечены в то, что происходит на земле. Да, мы оба стараемся быть хорошими правителями Двора горгулий, и Хадсон… что-то делает с Двором Вампиров, так что в каком-то смысле мы находимся в окопах. Но в других смыслах мы держимся в стороне.

Я никогда не думала о том, как это отразится на Мэйси, которая, в отличие от меня, не имеет никакой власти. И которую отправляют в школы, где у нее нет ни знакомых, ни друзей, ни родных. Разумеется, у Сайруса было немало верных сторонников. Разумеется, были те, кто желал, чтобы мы потерпели поражение в битве за освобождение Двора Вампиров от его тирании. И, разумеется, все эти люди с удовольствием вымещают свои досаду и злобу на девушке, которой едва исполнилось семнадцать лет.

Каков главарь, таковы и сторонники.

Я пытаюсь подыскать слова, чтобы хоть как-то утешить ее, но не могу ничего придумать.

Может, это к лучшему, потому что Мэйси расценивает мое молчание как согласие и желание услышать всю ее историю и продолжает:

– А учителя не мешают им вредить мне, потому что у них есть собственные претензии к Дворам, или к Кругу, или к моим родителям, или ко мне самой. Я не знаю. – Она запускает обе руки в волосы, что люди обычно делают, когда испытывают досаду, вызванную осознанием бессилия. – Я не знаю, что мне делать. Моя мать говорит мне не лезть на рожон и не гнать волну, но как я могу сидеть тихо, если они постоянно воруют мои вещи, используют чары, чтобы нагадить мне, или устраивают засаду под трибунами стадиона. Я не обязана это терпеть.