И всё равно…

— П-папа, — мой голос дрогнул, предательски охрип, меня саму словно порывом ветра швырнуло ближе к телефону.

Чтобы разглядеть лучше. Удостовериться.

Хотя незачем.

Я узнала бы его из тысячи подобных…

— Папа! — выкрикнула уже громче.

Он услышал. Вскинул голову. Тогда-то я и сумела рассмотреть до боли знакомые и родные черты: давно небритый, лохматый, с залёгшими под глазами синяками, отец сильно похудел, и даже подняться на ноги, едва попытался, не смог. Упал.

— Дочка? — донеслось до меня слабым голосом.

Снова поднялся. На этот раз — на колени. Покачнулся. Опять упал.

— Да, папочка, это я! Папа! Я… — не договорила.

— Дочка, не смей! Слышишь?! — выкрикнул в ответ отец. — Не смей! Что бы они тебе не обещали, не смей, слышишь?!

Слышу…

И не слушаю.

В ушах зашумело. К горлу подкатила тошнота. Разум предательски разлетелся на миллионы осколков чистой боли. Каждый из них вонзился мне в голову — нисколько не меньшей, возвращающейся во сто крат сильнее. Я не собиралась быть слабой, поддаваться ей. Но слёзы застилали глаза, обожгли и покатились по щекам. Я вцепилась в телефон изо всех сил, когда Амир попытался его отобрать и вернуть себе.

— Дочка! Ты слышишь мен… — оборвалось.

Не только его голос. Сердце моё оборвалось. Скатилось куда-то в самую глубину грудной клетки. Словно исчезло. Перестало биться и существовать. Ничего не слышала я больше. Даже то отчаяние, с которым выкрикнула:

— Нет! Верни! Верни мне его!

Кажется, Амир что-то тоже говорил. Не разбирала. Да и не хотела воспринимать. Билась и вырывалась в капкане его хватки, даже после того, как свой гаджет он всё-таки отвоевал, опять скрутил меня, отобрал нож, вышвырнув его куда-то в сторону.

— Нет! Исчадие ты ада! Верни мне его! Верни! — ещё долго барахталась в плену своего отчаяния и безысходности.

Пришла в себя тоже далеко не сразу…