– Я не собираюсь причинять тебе вред, – отзывается он. – Здесь ты в безопасности.

Я не чувствую себя в безопасности. Я чувствую себя прикованной наручниками к клятой трубе.

– Я беременна.

Он на секунду замирает. Обрабатывает информацию. Потом говорит:

– Тогда я сожалею о том, как обошелся с тобой. И об аварии на дороге. Но с тобой все будет в порядке. Я обещаю, что не причиню тебе вреда.

– Тогда ты мог бы отпустить меня прямо сейчас.

Джонатан улыбается, но за этой улыбкой ничего не стоит. Это просто движение мышц. Имитация чувства.

– Я хотел бы это сделать, – произносит он. – Но я слишком уважаю тебя, Кеция Клермонт. Ты могла отказаться от этого расследования, но не отказалась. Ты хотела свершить правосудие за смерть этих девочек. Я тоже.

– У нас нет ничего общего, – возражаю я – искренне, от всей души. – Ты позволил Престеру умереть.

– Не я, – отвечает он. – Шерил. Она могла вызвать «Скорую помощь». Может быть, спасти его. Но она этого не сделала.

Я чувствую приступ жгучего, острого, как электрический разряд, гнева.

– Ты – не бог, который парит в небесах и видит все. Ты был там или поблизости. Ты мог бы остановить ее. Ты мог бы его спасти. И ты этого не сделал.

Он склоняет голову набок и становится похож на богомола, разглядывающего добычу.

– Тебе следовало бы лучше понимать, что я делаю.

На экране движется силуэт Гвен. Я отмечаю это периферийным зрением, но не сосредотачиваюсь на этом. Я хочу, чтобы сейчас он был занят только мной. Если он говорит правду, если не намерен причинять мне вред… то если он сфокусирует внимание на мне, Гвен сможет перемещаться более свободно.

– Твоя сестра погибла, – говорю я. – Я это знаю. Ты пытался спасти ее. – Он не отвечает и даже не моргает. – Того, кто это сделал, так и не нашли. Я понимаю, как это может заставить человека…

– Сойти с ума? – произносит он. Слишком спокойно.

– Отчаяться. – У себя за спиной я вожу пальцами вверх-вниз по трубе, пытаясь найти что-то, с чем можно работать. Я могу справиться с пластиковыми стяжками, меня обучали тому, как их разорвать, но вот освобождаться из наручников я пока не умею и не знаю, что сейчас делать. – Отчаяться найти справедливость.

– Ты думаешь, будто понимаешь меня, – говорит он. – Но ты не понимаешь. Ты действительно не понимаешь. – На секунду замолкает и медленно моргает. – Сэм вот понял. Отчасти. Он – один из немногих людей, кто когда-либо приблизился к истине.

«К какой истине?» Я не знаю, о чем он говорит. Не могу догадаться. Но потом это перестает иметь значение, потому что на экране что-то происходит.