Но он лгал — лгал, потому что все было совсем не так просто, как он утверждал. И Амелия, похоже, тоже это понимала, поскольку посмотрела на него так пристально, словно пыталась проникнуть в его самые сокровенные мысли и чувства. Наконец она отвела взгляд.

— Мне нужен друг, а тебе? Тебе нужен материал для статьи.

— Я здесь не поэтому.

— Нет?

— Черт побери, конечно нет! — Он сказал это с такой горячностью, что Амелия снова подняла голову, но в ее глазах все еще читались сомнение и подозрительность. — Вся моя журналистская объективность улетела ко всем чертям в тот день, когда я увидел тебя. И ты это отлично знаешь.

Еще несколько мгновений они смотрели друг на друга в упор, потом Амелия снова занялась своим чайным пакетиком. Краем глаза она заметила, как Доусон съел свою половину шоколадного батончика и запил какао.

— Ты ешь так много шоколада? — удивилась она. — А ты не боишься, что не сможешь заснуть?

— Хорошо бы, если так, — ответил он. — Ты и сама знаешь, что со мной бывает, когда я сплю.

Это напоминание о его ночных кошмарах заставило Амелию вспомнить то, что было потом. Поцелуй. Его соблазнительный вкус витал между ними такой же реальный, как пар, поднимавшийся над их горячими кружками. Атмосфера в кухне стала заметно плотнее, ее словно пронизывали невидимые, но ясно ощутимые силы взаимного притяжения. Но ни он, ни она не двигались с места и только продолжали пристально смотреть друг на друга. В конце концов Доусон прервал затянувшуюся паузу:

— Я так и не поблагодарил тебя за то, что ты оказалась рядом, когда я проснулся от… после очередного кошмара.

Амелия небрежно отмахнулась — чуть заметно, одними пальцами, так что любой другой человек мог этого движения просто не различить. Любой, но не Доусон, который буквально пожирал ее взглядом. Он мог бы рассказать ей, сколько раз за прошедшие дни он вспоминал этот поцелуй и как сильно ему хотелось повторить его именно сейчас. Прикасаться к ней, прижимать к себе, гладить ее кожу, ощущать ее трепет и тепло, податливую упругость ее обнаженного тела — за это он был готов не колеблясь отдать жизнь и полцарства в придачу. Знай она, о чем он думает, а главное, каких усилий ему стоило не поддаваться своему жгучему желанию, она бы вряд ли так спокойно пила чай. И в его заверения, что он хочет быть ей только другом и защитником, она ни за что бы не поверила. А Доусон просто не мог не думать обо всем этом. Он пытался справиться с собой, со своим наваждением, но оно упорно возвращалось, и тогда Доусон решил, что было бы честнее сказать ей об этом.