8

8

Сентябрь 1701 года так и не подарил прохлады Светлейшей республике. Лето никак не кончалось и было все таким же знойным. Если бы ветер, дувший с моря, не приносил с собой легкой свежести, Венеция задохнулась бы от жары.

Когда Джузеппе Больдони явился к Эннекену де Шармону, лоб у последнего блестел от испарины, ладони взмокли, и гостю это было крайне неприятно — пот у хозяина дома был ядреный. Господин посол пытался перебить его запах духами, и получавшаяся смесь ароматов так шибала в нос, что Больдони предпочел устроиться в тени черешневого деревца: хотя от протекавшего совсем рядом канала тоже поднимались сомнительные испарения, к запаху венецианской воды он все-таки уже притерпелся.

— Чему обязан вашим визитом, дорогой мой? — осведомился Эннекен де Шармон после того, как велел подать им лимонаду.

— Что вы думаете насчет этой войны за испанское наследство?[7] — в упор спросил его Больдони.

— Как человек или как посол?

— И тот и другой.

— Мой сюзерен не может отречься от своего потомства. Его внук — законный наследник пустующего испанского трона. Государь может лишь поддержать его. Разумеется, имперцы[8] правы, когда требуют, чтобы он не мог претендовать одновременно и на французскую корону. Нельзя объединить две эти страны под одной властью. Равновесие Европы будет тем самым нарушено. Одна лишь Франция получила бы от этого выгоду.

— А если бы вы были на месте славного французского короля Людовика?

— Я поступил бы точно так же, как поступил он. Вел бы двойную игру и противостоял бы всему остальному миру. Но все это нас не касается, дорогой мой. В этом конфликте Венеция сохраняет нейтралитет, а мы с вами продолжаем использовать свое привилегированное положение, хотя, признаюсь, наши дела несколько пострадали оттого, что вблизи территориальных вод появилось множество военных судов.

Эннекен де Шармон щелкнул толстыми пальцами. Он совсем взмок и раскис. По его знаку тотчас появились два черных раба, совсем еще мальчики, каждый из которых с трудом тащил большое опахало из перьев. Встав по обе стороны от обвитой зеленью беседки, они принялись обмахивать своего господина. Почувствовав спасительное дуновение, посол расплылся в довольной улыбке.

— Мне было бы неприятно, если бы сделки наши расстроились, дорогой мой. Я, как вы знаете, обожаю рабов.

Больдони совершенно не хотелось выслушивать его признания, и потому, чтобы пресечь их, он ответил сухо и резко:

— Предоставляю вам ими наслаждаться, сам я склонен к другим порокам.

— Да, знаю, мне рассказывали: монашки. Эта Мария Контини и правда совершенно прелестна. Надеюсь, вы нас ею побалуете?