— Но ведь ты горишь желанием вновь ее завоевать, признайся честно?

— Мери завоевать нельзя. Ее можно только ждать.

— Ты прав, — согласился Форбен. — Но если тебе взбредет в голову объединиться с этим Корком, чтобы попытать счастья и увлечь ее в сторону от прямого пути…

Корнель усмехнулся:

— Как будто Мери хоть когда-нибудь нуждалась в ком-то, кто помог бы ей выбрать свою судьбу! Нет, капитан, об этом и думать нечего. Да она и сама не знает, чего ей захочется завтра. Поди угадай, куда ее потянет, когда она покончит со своей местью… Только совершенно спятивший человек может попытаться это предсказать.

— И тем не менее, — продолжал гнуть свое Форбен. — Если ты займешься морским разбоем на пару с этим Корком, я убью тебя, Корнель.

— Да я уже все давно понял, капитан. Можно мне уйти? — спросил он, гордо и упрямо глядя на корсара.

Вместо ответа Клод де Форбен повернулся к нему спиной и взялся за перо. Корнель понял, что аудиенция закончена.

Форбен же принялся писать ответ Мери, рассказывать ей о том, как проводит дни Никлаус-младший, что поделывает он сам. О Корнеле, как и всегда, не упомянул, а с Корком посоветовал быть как можно осторожнее. Закончил он свое послание заверениями в том, что скучает, что ему очень недостает Мери и что он будет счастлив, как только это станет возможным, снова ее увидеть и заключить в объятия.

* * *

Мери наблюдала за монастырем Пресвятой Девы Марии, как прежде наблюдала за окрестностями особняка «Саламандра». Убедившись, что Клемент Корк сказал ей правду, она стянула с первого же подвернувшегося окна сохнувшие на веревке юбку и кофточку и быстро переоделась в темном закоулке.

По стене в этом месте шла глубокая трещина. Достаточно длинная для того, чтобы в нее можно было засунуть шпагу. Достаточно широкая для того, чтобы можно было спрятать в ней одежду и пистолет. Мери незаметно все это туда затолкала, потом заделала пролом землей, размешанной с водой из лагуны. Чтобы его заметить, надо было очень пристально вглядываться. Вокруг никого не было, если не считать прачки, колотившей белье немного ниже по течению канала. Мери поспешила удалиться. Внезапно она почувствовала себя совершенно голой и беззащитной, как никогда. Она оставила при себе только кинжал Никлауса и свой собственный, засунув оба за подвязки.

Мать-настоятельница монастыря Пресвятой Девы Марии приняла ее с такой сердечностью, какой и следовало ожидать в обители с таким названием. Она заботливо осушила слезы Мери, погладила ее по волосам, с которых давным-давно сошла темная краска, сочла, что у них достаточно редкий цвет для того, чтобы привлечь внимание посетителей, и согласилась на то, чтобы Мери телом и душой преданно служила их общине, взамен получив более чем заслуженный ею приют. Так на свет появилась Мария Контини.