— Я буду за вами следить, Кормак! — закричала Эмма. — Ни одно ваше движение, ни одна ваша поездка, ни одна ваша встреча — от меня ничто не ускользнет! Рано или поздно Энн объявится, и уж тогда-то вы заплатите мне за все обиды. За все, слышите? До самой последней.

Он кивнул. Энн не вернется. У него был лишь один способ вырвать ее из когтей Эммы де Мортфонтен. Он достаточно сильно любил дочь для того, чтобы рассудить: лучше эта крайность, чем рабство, на которое ее обрекали. Едва Эмма вышла, Уильям взял перо и начал письмо к своему нотариусу. Очень скоро весь Чарльстон будет знать, что он лишил Энн наследства. Было бы удивительно, если бы его дочь об этом не услышала и не оскорбилась настолько, чтобы избегать его. Чтобы бежать от него как можно дальше.

Узнав о поступке Кормака, Эмма впала в беспредельную ярость и приказала Габриэлю раз и навсегда ее от «этого мерзавца» избавить.

Слуга-господин, взгромоздив ноги на стол и ковыряя в зубах тонкой косточкой пулярки, смерил ее обидно-снисходительным взглядом:

— Если мы его уберем, то тем самым подпишем приговор и тебе, и мне. Я не такой дурак, Эмма. Кормак не опасен, он просто-напросто пытается помешать. Пусть делает, что хочет, мы все равно найдем Энн.

— Нет, я хочу, чтобы он умер, а перед тем помучился! — выкрикнула она. — Довольно он меня унижал!

— А я не доставлю тебе этого удовольствия, — прошипел Габриэль. Эмма сжала зубы и кулаки, загнав ярость поглубже, и лицемерно улыбнулась Габриэлю, сказав себе, что рано или поздно, если Энн снова войдет в ее жизнь, она избавится от этой зависимости и безжалостно расправится со своим палачом.

* * *

За долю секунды на палубе «Марии» все переменилось.

Капитан Кальви подошел к Никлаусу-младшему, который присматривал за перемещением груза.

— Думаю, вам следует взглянуть туда, капитан Ольгерсен, — с загадочной улыбкой произнес венецианец.

Опасаясь какого-нибудь подвоха, Никлаус обернулся к полуюту. При виде матери в объятиях незнакомца, сбросившего маску, им овладели растерянность и испуг.

Молодой человек тотчас вообразил самое худшее: Мери снова стало плохо, ее ранили шпагой или кинжалом. Должно же быть какое-то объяснение тому, что его мать вот так припала к этому человеку! Никлаус бросился к паре с пистолетом наготове и с криком «Мама!».

Мери высвободилась из рук незнакомца, обернулась к сыну, и тот опустил пистолет. На залитом слезами лице матери сияла улыбка.

— Никлаус, разреши представить тебе маркиза де Балетти, — только и прошептала она.

— Черт возьми! — изумился Никлаус-младший. — Но, насколько я помню, маркиз, вы уже были мертвы!