— И в самом деле был, — легко согласился маркиз, когда Мери от него отстранилась. — Был, мальчик мой, а теперь воскрес.

Никлаус так и замер с открытым ртом, едва не выронив пистолет из безвольно повисшей руки. Но всего лишь на долю секунды. Нет, никак не дольше. Потом он просиял, устремился к фальшборту и, схватив рупор, крикнул своей команде:

— До нового приказа остановите погрузку!

А вернувшись к Балетти, произнес:

— Думаю, маркиз, вы согласны с нами сотрудничать.

— Сотрудничать — нет. Следовать за вами — да. Туда, куда решит двигаться Мери. Думаю, нам о многом надо друг другу рассказать.

— Так куда, Мери?

— Курс на остров Черепахи, — ответила она. — Я остаюсь с ним, а ты возвращайся к себе на борт.

Сын молча кивнул. Пусть даже все это показалось ему чересчур стремительным, он понял. Увидел во взгляде матери то, о чем не говорилось в письмах, которые Форбен когда-то читал ему вслух. Балетти и Мери в прежние времена любили друг друга. И пусть его мать мечтала о жизни с Корнелем, связь с маркизом выдержала испытание временем.

Никлаус созвал своих людей, отказавшись отвечать на их вопросы до тех пор, пока «Марии» не вернут свободу. Затем велел поднять паруса и, пока капитан Кальви делал то же самое на своем судне, объяснил команде, что маркиз когда-то в Венеции спас Мери и потому следует относиться к этому человеку с уважением. Честь для пиратов была понятием священным. Ни один из них не пытался возражать своему капитану.

На борту «Марии» Мери с Балетти остались вдвоем. Когда она следом за ним поднялась по трапу, маркиз хотел было надеть маску, чтобы не смущать ее, но Мери удержала его:

— Я хочу видеть тебя таким, какой ты есть.

Ничего не ответив, он распахнул дверь своей каюты.

Обстановка оказалась скромной. «Мария» была большим голландским трехмачтовым судном, созданным специально для торговли. Комфорта особого не добивались, и Балетти извинился за неудобства, приглушив свет, вливавшийся через большие окна, выходившие на корму. Это был деликатный способ скрыть лицо.

— Хочешь что-нибудь выпить? У меня-то в горле пересохло. Волнение от встречи. Нежданной, нечаянной, — прибавил он. — Портвейн?

Она кивнула. Давным-давно ей не приходилось его пить, она даже позабыла вкус этого вина. Балетти протянул рюмку, и внезапно оба — и он, и она — почувствовали смущение от этой близости. После того как прошло столько времени… Шестнадцать лет…

— Прости, — извинилась Мери. — Я чувствую себя немного глупо и неловко. Не знаю, что тебе сказать.

— Ты уже все сказала, Мария, — грустно улыбнулся Балетти, приближаясь к ней. — Ты уже все оправдала, когда бросилась мне в объятия, несмотря на мой чудовищный облик.