– Правда, – сказал я для того, чтобы заткнуть ей рот, а не потому, что на щеке у нее все еще была видна дорожка от слез.

– Как ты на самом деле относишься к своему отцу? – В ответ на мое молчание она добавила: – Можешь не отвечать, если не хочешь.

Я поразмыслил над ответом.

– Не думаю, что для этого есть слово.

– Испытай меня.

– Я не могу, – выдавил я, – если таких слов нет.

– Хочешь знать, почему мне нравятся слова? – Я не хотел, но не стал говорить ей об этом.

Она все равно продолжила:

– Я люблю слова, потому что они мои. Полностью, абсолютно мои. Я могу делиться ими с другими. Я могу сохранить их себе. Я могу использовать их снова и снова. Вне зависимости от того, что я делаю, они всегда мои. Никто не может отнять их у меня. Знаешь, что в этом самое лучшее?

– Уверен, ты мне расскажешь.

– Существование слова доказывает, что кто-то в истории человечества чувствовал то же, что и я, и дал этому имя. Это значит, что мы не одиноки. Если есть слово для того, что мы чувствуем, мы никогда не одиноки.

– Скажи, что ты чувствуешь по отношению к моему папе.

– Лакуна, – она схватила мою руку и сжала, – пустое место. Отсутствующая часть.

Прямо в точку.

Я посмотрел на экран, где Киану Ривз, истекая кровью, бежал по Нью-Йорку.

Когда я не ответил, она спросила:

– Правда или действие?

– Ничего из этого. Ты использовала свою очередь.

– Ты не ответил на вопрос. – Она придвинулась ближе, желая знать обо мне столько, сколько не желал знать никто до этого. – Правда или действие?

– Просто, мать твою, задай вопрос. – Я провел пальцами по волосам. – Я знаю, ты хочешь.