У меня к Феррари много вопросов: кто помог, как? Но я спрашиваю:

– Рианна что-нибудь мне передавала?

Нью-йоркская оторва забрасывает руки за голову, откидываясь в кресле, а спустя минуту молчания тянется к пакетику с фисташками, который валяется на столике.

– Что, совсем ничего? – усмехаюсь, а внутри фокусник распиливает пополам мою душу.

– Я, наверное, лишнего наговорила ей, ты только не психуй, – заранее настраивает меня Ферр.

– Надеюсь, хорошее, – настораживаюсь.

– Вообще-то, я сказала ей правду… о том, как ты живешь в Нью-Йорке. Жалко девочку, она ведь всерьез решила, что нужна тебе надолго, а не на время. Ты же не хочешь сломать ее из прихоти?

Отворачиваюсь к иллюминатору, жую мятную жвачку. Сдерживаюсь, чтобы не хамить Феррари.

– Я просил тебя лезть в мою личную жизнь, малявка?

– Да, много раз, когда нужно было выставить надоевшую тебе игрушку, – ехидно отвечает она, и я резко сбрасываю ее ступню со своей ноги. – Дороти оказалась понятливая, она не очень-то и расстроилась. Через неделю имя твое забудет. Тебе же лучше.

Праведный гнев, как леденящий океан под нами, захлестывает меня, и я готов выпрыгнуть из чертового самолета, чтобы обнять Рианну и забрать у нее сомнения, которыми нашпиговала ее Феррари. Помогла, называется.

Ри знает, что она для меня – всё. Понимает, как я жил до нее, не могла не догадаться. Она не уйдет от меня из-за чужого трепа.

Она же не уйдет?!

Спина покрывается испариной, и я четко выговариваю, чтобы ни одно слово не утонуло в гуле самолетных двигателей:

– Еще раз сунешься в мои отношения с Рианной – и это я забуду твое имя.

– Серьезно?! Ты хоть представляешь, что я ради тебя сделала? – упрекает она.

– Не больше, чем я для тебя когда-то. Уверен, ты не сильно рисковала. Максимум, ноги раздвинула.

Феррари меняется в лице: черты искажает обида.

– Мразь неблагодарная! – цедит она, подрываясь с места, и уходит, рассыпав орешки.