— Я это знаю, — просто ответила ему, не сводя с лица Сокольского взгляда. Папа немного побледнел, но быстро взял себя в руки. Впервые я заметила в его глазах нерешительность, но я готова была поклясться, что совсем не мои слова тому виной. Но Георгий Сокольский продолжал играть свою роль. — Я потому и приехала к тебе. За помощью.

Я перевела дыхание, понимая, что мы за всеми спорами подошли к самому главному. И как отреагирует отец теперь на мою просьбу, сложно было предсказать. Я собрала волю в кулак и распрямила плечи. С силой разжала пальцы, чтобы не комкать подол юбки и не выдать своего волнения, когда по лицу Сокольского промелькнула ухмылка.

— Северу необходима операция по пересадке сердца. Счет идет на дни, если не на часы, и…

— Нет!

Короткий ответ звучит в зловещей тишине подобно пощечине. Я дернулась, но заставила себя не отводить взгляда от лица генерального.

— Почему? Он же твой сын. Так почему — нет? — голос снова подвел, на последнем слове давая петуха. Я продолжала с надеждой смотреть на папу. — Ты же хотел приемника, так почему бы….

— Я не намерен отдавать свое детище в руки чужака. Думал, ты намного умнее, Александра, но приходится указывать тебе на очевидные факты, — жестким, непримиримым тоном оборвал меня Сокольский. — К тому же, уверен, он не согласится на это, зря ты питаешь иллюзии, дочь. Ты и ему-то нужна, чтобы…

— Стоп! — подняла я ладонь вверх, останавливая папу. — То есть, ты отказываешь только потому, что… Бахтияр тебе роднее и ближе сына, — я сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться и не наговорить лишнего. Сейчас именно от меня зависело все.

— Он твой будущий муж, конечно, я доверяю ему, — жестко произнес отец, но мне в его словах вдруг послышалась обреченность. Словно, ни у него, ни у меня больше не было выхода. Уже нет! Я почувствовала, как закружилась голова, а к горлу подступил ком тошноты. Неужели… все?

— Ты даже не хочешь… помочь ему, — глухим голосом произнесла я и сжала до побеления пальцы на подлокотнике кресла. Снова сделала несколько глубоких вдохов, чтобы унять головокружение, из-за которого все плыло перед глазами. — Он же твоя… кровь…

— Как и ты — моя дочь, — спокойно заявил Сокольский, подходя ко мне и накрывая своей ладонью мои пальцы. — Послушай, Саша, я один воспитывал тебя. Сам. Ты моя и только моя дочь. Все в этой жизни я делал только для тебя и ради тебя. Пойми, ему я не просто не хочу — не могу помочь….

— Что. Ты. Хочешь? — спросила я, не поднимая взгляда. Пальцы под его ладонью напряглись еще сильнее, заставляя отца вздохнуть и отойти от меня на шаг. Он оперся бедром о край стола, задумчиво смотря куда-то вдаль.