— Пап, да мне все равно — узнают, не узнают, — устало проговорила я, пытаясь достучаться до папы. — Хочет Бахтияр в свое полное распоряжение мое тело — он его получит. А вот мою душу и сердце — никогда!

— Хватит! Хватит, дочь, или ты перечитала любовных романов?! — взвился Сокольский, едва не подскакивая на месте. Я видела в его взгляде настороженность, ведь он понимал, что я не шучу. Но оправдываться, убеждать его, что я ничего не сделаю, чтобы нарушить наш уговор, не стала. — Душу? Сердце? Саша, главное в жизни — чтобы твой ребенок не знал лишений. Я все для этого сделал, а вот твой… ладно, пусть будет твой мужчина, — процедил отец, видя мое возмущение на лице, — что он сможет дать тебе? Даже, если ему сделают пересадку, ты должна понимать, что он никогда не сможет вернуться к прежнему образу жизни. Это тебе не порез на пальчике — подула и все зажило. Ему понадобится долгая реабилитация, на которую станут уходить все ваши средства. Ты — художница, много они получают за свои картины? Нет. А он… кто он? Бывший спортсмен, выброшенный за борт спорта, инвалид…

— Север не инвалид, — прошипела я, отдергивая руку, которую хотел взять в ладонь отец. — Никто и никогда не смеет называть его так, а что до того, на что мы станем жить — не твоя забота, папа! Хоть в шалаше, но с ним рядом!

— Саша, дет… девочка моя, — тут же поправил себя папа, заметив, как я зло сверкнула глазами, — ты непривычна к подобным условиям. Ты любишь комфорт, не упрямься! — прервал они мои возражения всего одним едва уловимым жестом. — Дочь, я действительно желаю тебе только счастья. Всегда желал. Я делал все ради тебя и только для тебя, чтобы у тебя было все, о чем может мечтать моя принцесса, — его ладонь осторожно накрыла мою, заставив мои пальцы дрогнуть. — Помнишь, как ты мечтала увидеть море? Хотя бы издалека? — спросил отец, и я кивнула, опустив голову. — Я тогда снова оказался на «дне», куда меня отправили мои конкуренты, но я решил для себя, что… ты увидишь его, чего бы мне это ни стоило!

— Мы поехали туда летом. В Сочи, чтобы я увидела дельфинов, — я улыбнулась, смаргивая с ресниц непрошеные капли. Перевернула ладонь вверх, переплетая пальцы с папиными. — Мне было шесть…

— Семь, — поправил меня отец, — осенью ты пошла в школу. Счастливая, загорелая… моя красавица дочка! Моя любимая девочка…

В голосе папы было столько нежности, что я уже не могла сдерживать слезы. Осторожно поднесла к лицу его ладонь, уткнувшись в нее носом, а затем папа острожно погладил меня по щеке. Мне было плевать, что на нас, возможно, все смотрят, но… это мой папа, которого я, несмотря ни на что, люблю.