— Так лучше.

Черт возьми... лучше не думать, к чему я там прижимаюсь, а то точно начну стонать и едва ли меня адекватно поймут. Нервно выдыхаю, пытаясь хоть как-то унять гул сердечного ритма.

— Знаешь, у нас не принято выносить сор из избы и делиться проблемами с кем бы то ни было...

Не понимаю, к чему он.

— Даже мои близкие крутили пальцем у виска и просили десять раз подумать, когда я решил подать заявление на лишение родительских...

Он точно поморщился на последнем слове.

— Но там же... Насилие?

— Все сложнее.

— Сложнее?

— Знаешь, сколько раз меня ставили перед мнением той или иной умной тети, что я на нее наговариваю? Она же "мать", хрупкая танцовщица, что просто недоследила, и вообще...

Артём вдруг ухмыльнулся, опять скользнув к спине.

— "Может, это Вы его избили, Артём Игнатьевич? А сейчас обвиняете в побоях Риту Николаевну, надеясь оставить сына себе.."

Поперхнулась, он продолжил.

— Никитке вправляли нос, после проводили коррекцию шрамика, сейчас он почти не заметен... Но если знать место, две точки вполне видны.

Попыталась поднять голову к нему.

— Я часто вспоминаю всё это, Свет. Как она позвонила, осознав, что кровь не останавливается, как я орал в трубку, мчась к ней в столицу, как меня убеждали, что ребенок просто споткнулся и неудачно задел угол мраморного стола, как он терял у них сознание, а они не хотели огласки и... Как после... Он впервые не дал к себе дотронуться... Даже мне.

Выдох.

— Потом я убеждал отдел по делам несовершеннолетних, комиссии, нанимал нейропсихологов, неврологов и гору не бюджетников, пытаясь доказать, что мой ребенок не притворяется, что он не был таким раньше, и, да, что он мне нужен. Но к чему я это...

Вдох и продолжение:

— Просто пойми, я не хочу потерять его вновь. Не хочу, чтобы он к кому-то привязывался и не хочу привязываться сам, Свет.