— Ты дурак…дурак.

— Дурак, Ева.

Вжимаюсь теснее, перебирая короткие волоски на затылке. Дамир заносит внутрь и усаживает на диванчик. Не могу на него наглядеться. Порывисто трогаю его лицо, вжимая пальцы и вбирая ощущение его уникального тепла.

— Зачем сейчас вернулся? — так боюсь его ответа, что говорю едва различимо.

— Не могу без тебя. Умираю, бельчонок, каждый день, — я лишь киваю, позволяя стаскивать мою куртку.

Дамир голодно вновь впивается в мои губы, при этом снимает обувь. Добравшись до носков, поднимает глаза, испепеляя ртутным блеском.

— Почему у тебя ноги мокрые? — поджимаю пальцы и тяну в сторону. Он забирает обратно, скатывая носки и начинает растирать согревая. По коже, мелкими покалываниями, течет жаркая вибрация от его рук.

— Машина застряла. Пришлось добираться пешком.

— Ну да. Вера в людей. Я помню. Сиди здесь, пожалуйста, пока я схожу за машиной, — включает приказной тон, при этом остается на месте, мрачным взглядом нагнетая свое недовольство. Я, на такую наглость, пялюсь ошеломленно.

Пауза дает несколько отрезвляющий импульс. Насколько могу, выкарабкиваюсь из объятий. Дамир одним движением возвращает на место.

Ярый протест всколыхивается и убивает наваждение.

Я четыре месяца себя морально калечила. Стирала его из памяти. А он вернулся и думает, что мы можем начать с того, на чем закончили. Без объяснений. Впрочем, все как обычно.

— Ев, я все понимаю. Веду себя с тобой не лучшим образом. Но знаешь, молчать, гораздо больнее, — встает надевает куртку и выходит за дверь.

Я все еще не могу поверить, на той самой черте размытого восприятия. Так долго жила без него. Так долго мечтала, чтобы он хотя бы позвонил. А тут…У меня слов нет.

В больнице все молчали словно Дамира и не существовало. Это уже потом, неделю спустя, санитарка шепнула, что меня после пожара привез привлекательный молодой человек с татуировкой сфинкса. Это она разглядела, когда медсестра обрабатывала его ожоги. И что он просидел возле палаты, почти полтора суток, пока мое состояние не стабилизировалось. И это ровным счетом, ничего не меняет. Он уехал почти сразу же. Смотался в чертову Англию.

Как он может, так легко решать, в какой именно момент ему появиться. А мне что делать? Кинуться на шею со словами: Не уходи, я все пойму? Чуть с запозданием допираю, что это уже произошло. Ладно, спишем на помутнение.

Я не игрушка, и заслуживаю, хоть каких — то объяснений. Не говоря уже о признаниях, которые он, кстати, мне задолжал.

Помимо всех гипертрофированных обид и бесконечной недосказанности между нами. Есть еще и что-то другое, что удерживает меня в той же позе, в течение сорока минут. Желание дать по газам и устроить душераздирающий скандал, медленно остывает.