глупая Рэй, что же ты наделала

что говорить придется мне одному. Можно же закрыть глаза, и, поверь, образ тут же возникает в голове, даже когда я этого не прошу: твой смех, милое лицо с россыпью веснушек на щеках (совсем как у Кэти), безудержная радость и рыжий восторг, которые до конца жизни будут являться мне по ночам. Именно такой я запомнил тебя хочу запомнить тебя. Прости за то, что многое недоговариваю, хоть и понимаю, что скрывать уже нечего. Просто не всегда перед моими глазами появляется добрая Рэй с улыбкой на губах и тающим мороженым в правой руке; иногда я вижу настоящую тебя, то, что я сделал с тобой. Ты не зовешь меня издалека и не машешь свободной ладонью, а тихо стонешь, и твой голос перекрикивает только вой ветра. Мертвое лицо бледно и по-прежнему пахнет мелом, в уголках стеклянных глаз собрались прозрачные капельки, так и не успевшие превратиться в слезы — но ты продолжаешь улыбаться даже окровавленной, раздробленной половиной губ. Из пробитого виска уже не хлещет кровь, а твое тело не содрогается в предсмертных конвульсиях: руки неестественно загнуты назад, пальто окрасилось бардовым в местах страшных переломов. И я не могу развидеть эти улыбки, преследующие всюду, стоит мне хоть на миг остаться одному; не могу, потому что еще вчера эта маленькая девочка мирно спала в кровати, вдыхала ароматы растущих в парке цветов и радовалась жизни, жила… А теперь навеки спрятана под землей, в двух метрах от солнца.

Вот, почему я не хотел поднимать эту тему. Запись должна быть веселой, правда?

Мы с Кэтрин Джонс все-таки начали все с начала. Как ты и говорила. Она очень стареется помочь мне, отвлечь, но ей не понять всего, что творится в моей душе. Кэти замечательная, и я не в коем случае не виню ее за это.