Нет, про чай я тоже не сказала ни слова, уж не знаю, почему.
Эгинеев, как и в прошлый раз, слушал молча, лишь изредка задавал уточняющие вопросы, а когда я закончила, поинтересовался:
– Замерзла? Тут недалеко кафе есть, можно чаю горячего выпить или кофе… правда, там просто все.
– Пусть будет просто. – Свидание продолжалось. Джентельмен-Эгинеев предложил мне руку. Парочка получилась забавная – я почти на полголовы выше, в шикарном манто, дурацких сапогах на пятнадцатисантиметровой шпильке, а он – в китайском пуховике и туфлях из кожзама. Ник-Ник бы умер, Иван сочинил очередной непонятный стих, а Лехин… что сделал бы Лехин я не придумала, мы пришли в кафе, такое же маленькое и аккуратное, как парк. Пластиковая мебель, пластиковая посуда, закатанное в пластик меню. Чай имел привкус пыли, зато круглые, обсыпанные сахарной пудрой пончики выглядели аппетитно.
Аронов строго-настрого запретил мне есть «всякую гадость», а заодно выходить из дома, назначать свидания и столоваться в затрапезном кафе. Кафе, свидания и милицейские капитаны совершенно не вязались с образом Химеры.
– Все, что вы… ты… рассказала, очень серьезно. – Эгинеев хмурился, то ли для того, чтобы выглядеть серьезней, то ли потому, что думал. Он некрасивый, но обаятельный, куда обаятельнее харизматичного Ивана. А еще видит во мне не приз и подтверждение собственной крутизны, а обыкновенную женщину, которую можно вот так просто взять и пригласить в кафе.
– Тебя могут убить.
– Могут.
– Я не допущу. – Он сказал это так серьезно, что я поверила. Взяла и поверила в то, что этот маленький милиционер, похожий на Айшу, как родной брат, не допустит, чтобы меня убили.
– Спасибо.
– Не за что.
Мы еще долго сидели и разговаривали, о нем, о его сестре, которая мечтает сделать карьеру репортера и обожает скандалы, о ее муже, обо мне, об Аронове… И черт побери, мне нравился этот вечер и эти разговоры.
Два с половиной года до…
Два с половиной года до…
Два с половиной года до…