Будет сложно, будет плохо, будет… будущее не пугает меня, ибо для меня нет будущего. Ты, Августа, мое будущее, ты мое прошлое, ты – вся моя жизнь. Мне плохо и с каждым днем все хуже, следует спешить, не то опоздаю. Это страшнее всего – не успеть.

Но мы сможем, мы справимся, Августа. Она мне верит, все верят, это так смешно.

Это судьба.

Скажи, есть ли что-нибудь по ту сторону смерти? Ты ведь знаешь, Августа, но молчишь. Почему? Не доверяешь? Не одобряешь? Но я ведь не мести ищу, а справедливости.

Якут

После всего случившегося Эгинеев чувствовал себя на редкость погано, прямо таки сволочью распоследней. И хоть разумом вины за собой не видел, но совесть проклятая то и дело пихала в бок, напоминая о данном обещании.

«Я никогда тебя не предам».

Господи, сколько пафоса, хоть сей момент в какой-нибудь сериал о возвышенной любви. Нету больше любви, тем паче возвышенной, ее вообще придумали хитрые продюсеры, чтобы народу в кошелек залезть. Противно. А еще противнее понимать, что он, как глупый окунь, клюнул на красивую приманку. Маска, волосы, глаза… все обман.

Эгинеев вернулся домой под утро: видеть кого бы то ни было, Верочку ли, ее супруга или соседку с первого этажа, которая давно уже имеет планы на перспективного холостяка Эгинеева, не хотелось. А хотелось… исчезнуть, куда-нибудь.

Может, и вправду в отпуск попроситься? И на дачу рвануть, там зимой ни души, только лес, река и старый дом. Нет, бежать от проблем – это трусость, а трусом Эгинеев не был. Во всяком случае, ему хотелось думать, что он не трус.

Но до чего же больно, до чего обидно, раз и все совершенство твоей любви осыпается, как иглы с засыхающей елки. Верочка сказала, что скоро новый год и пока покупать елку, она хотела какую-то модную «голубую сосну», которая стоила бешеных денег. А для Ксаны ель гуру-Аронов выберет, чтобы в образ вписывалась. Например, черную или белую. Или вообще полосатую, как зебра, чтобы полоса черная, полоса лиловая. Ксана будет улыбаться и делать вид, будто очень рада, а на самом деле…