– Кто здесь? – Спросила она и не дожидаясь ответа, начала орать. – Вон! Кыш, кыш, кыш… Уходите! Уходите, бегите, пока можете, пока зло спит! Не то она проснется… Всем плохо будет плохо, всем… Кыш, кыш, кыш…

Ты говорила, что Старуха больна, и даже сводила меня посмотреть, я пошел и потом долго мучился кошмарами: желтая пергаментная кожа, белые глаза, белые волосы, белая ночная рубашка и отвратительный запах гниющего тела.

– Кыш, кыш, кыш… – верещала старуха. – Проснется… она проснется и всем вам будет плохо!

Старуха умерла, когда мне было пятнадцать, я даже на похороны пришел, чтобы убедится, что ее и вправду не стало. Другие старухи подходили к гробу, крестились и лицемерно добавляли «отмучилась… отстрадала… земля ей будет пухом».

Почему я вспомнил старую ведьму? Потому, что она боялась Зеркала, и кто знает, сколь беспочвенен этот страх. Может, затянутые бельмами глаза видели что-то такое, сокрытое от нас, зрячих? Зло, дремлющее в черной глубине под неусыпным взором тысячеглазого Аргуса?

Арамису зеркало нравилось, он влюбился в него, и, поверь Августа, эта любовь была куда более искренней, чем любовь к тебе. Я сам видел рисунки Арамиса, его Химеру, улыбчивую, хитрую, лукавую…

Я вижу ее каждый день. В ее волосах живет ночь, ее кожа пахнет темнотой, ее глаза лживы… она сама суть обман. Я уничтожу этот обман, я не мессия, я просто человек, который не желает жить во тьме и лжи…