Второй этаж выглядел менее разграбленным, кое-где на стенах даже картины остались, что радовало. Может, не все так безнадежно?
Второй этаж выглядел менее разграбленным, кое-где на стенах даже картины остались, что радовало. Может, не все так безнадежно?
Из всех комнат в доме Ада выбрала покои Стефании и навряд ли выбор ее был случаен. В окружении кремового шелка, кружев, зеркал и изящной, почти игрушечной мебели она выглядела еще более агрессивной. Черная птица по недоразумению занявшая чужую клетку.
Из всех комнат в доме Ада выбрала покои Стефании и навряд ли выбор ее был случаен. В окружении кремового шелка, кружев, зеркал и изящной, почти игрушечной мебели она выглядела еще более агрессивной. Черная птица по недоразумению занявшая чужую клетку.
– Михаил, оставь нас.
– Михаил, оставь нас.
– Но…
– Но…
– Я сказала, оставь. Иди… выпей за мое здоровье, только гляди, аккуратно там, дом не подпалите.
– Я сказала, оставь. Иди… выпей за мое здоровье, только гляди, аккуратно там, дом не подпалите.
Конвоир вышел, дверь за ним захлопнулась, а в бежево-золотом будуаре, похожем на дамскую шкатулку для драгоценностей, повисло молчание. Ада заговорила первой. По-французски, совсем, как при первой встрече.
Конвоир вышел, дверь за ним захлопнулась, а в бежево-золотом будуаре, похожем на дамскую шкатулку для драгоценностей, повисло молчание. Ада заговорила первой. По-французски, совсем, как при первой встрече.
– Неужто не узнал?
– Неужто не узнал?
– Узнал.
– Узнал.
– Не рад?
– Не рад?
– Рад. – Серж сказал чистую правду, он и в самом деле был рад видеть ее. Он же искал, страдал, томился тоскою, словно влюбленная институтка. Но ведь Ада не поверит, по глазам видно: верить разучилась.
– Рад. – Серж сказал чистую правду, он и в самом деле был рад видеть ее. Он же искал, страдал, томился тоскою, словно влюбленная институтка. Но ведь Ада не поверит, по глазам видно: верить разучилась.