Снова молчание, вязкое, как кисель, что варят на Рождество. На сей раз не выдержал Серж.
Снова молчание, вязкое, как кисель, что варят на Рождество. На сей раз не выдержал Серж.
– Здравствуй, Ада Адоева.
– Здравствуй, Ада Адоева.
– Здравствуй, Серж Хованский.
– Здравствуй, Серж Хованский.
В том, что произошло дальше, не было ни капли любви или разума. Страсть не знает благоразумия, страсть не знает ничего, кроме себя самое. Синие глаза оживали, золотое море волос – как замечательно, что она не остригла косы – снова ласкало руки, губы… теплые, мягкие губы пахли корицей. Не хватало огня в камине и пушистого снега за окном. Впрочем, снег скоро выпадет.
В том, что произошло дальше, не было ни капли любви или разума. Страсть не знает благоразумия, страсть не знает ничего, кроме себя самое. Синие глаза оживали, золотое море волос – как замечательно, что она не остригла косы – снова ласкало руки, губы… теплые, мягкие губы пахли корицей. Не хватало огня в камине и пушистого снега за окном. Впрочем, снег скоро выпадет.
– Я ехала, чтобы убить тебя, – признается Ада. Без своей куртки, нагана и красной косынки она кажется родной и беззащитной. – Тебя и ее. А увидела и не смогла. Почему?
– Я ехала, чтобы убить тебя, – признается Ада. Без своей куртки, нагана и красной косынки она кажется родной и беззащитной. – Тебя и ее. А увидела и не смогла. Почему?
– Наверное, это любовь.
– Наверное, это любовь.
– Наверное, – соглашается она, слегка прикусывая ладонь. По коже горячими искрами разлетаются мурашки, хочется смеяться, хохотать во все горло, до судорог, до слез на глазах.
– Наверное, – соглашается она, слегка прикусывая ладонь. По коже горячими искрами разлетаются мурашки, хочется смеяться, хохотать во все горло, до судорог, до слез на глазах.
– Давай уедем.
– Давай уедем.
– Куда?
– Куда?
– Во Францию, в Париж.
– Во Францию, в Париж.