Смех клокотал в груди, но широкая лента скотча, намертво залепившая мне губы, не давала ему просочится наружу. И хорошо, что не давала, у меня истерика, а Иван решит, что я над ним смеюсь, маньяки, я слышала, очень мнительны.

– Итак, все актеры в сборе, пожалуй, начнем? – Иван стал так, чтобы я могла видеть и его, и Аронова. – Наверное, убеждать вас в том, что я нормален и полностью осознаю свои действия не стоит, вы не психиатры, не судьи и даже не присяжные. Вы – подсудимые. Вот Никуша, например, уже все понял, поэтому и молчит. Ник слишком гордый, чтобы разговаривать с Тютей, Ник слишком умный, чтобы позволить обмануть себя, Ник у нас вообще гений. Все об этом знают, правда? А я знаю еще кое-что. Ник у нас не только гений, но и убийца.

Аронов лишь фыркнул и отвернулся.

– Да, да, милая моя девочка, твой разлюбезный Аронов убийца и вор.

– Ложь! – Ник-Ника все-таки проняло.

– Неужели? Напомнить тебе кое о чем? Белый шелк мне лижет пальцы, скользкий зверь во сне урчит, шелестят чужие пяльца, Норна старая молчит… или вот еще. Черным бархатом в глазах полыхает ночь, эту осень, этот страх мне не превозмочь. На крови рисую сон с рыжею травой, и колокольный плачет звон…

– Я не крал ее стихи! – Перебил Аронов.

– Конечно, зачем тебе стихи, ты же не поэт, ты – художник и украл рисунки. Никто не знал, что Августа рисовала, так ведь? Она стеснялась, потому что считала свои творения глупостью, да и остальные были совершенно согласны с такой трактовкой. Конечно, в то время приветствовали конкретику, а к тем, кто осмеливался выйти за рамки, относились, мягко говоря, со снисхождением.

– И что ты хочешь сказать?

– Ты видел ее работы, ты украл их, пользовался и выдавал за свои. Ты захотел не денег, но всемирной славы. Я знаю, сейчас ты скажешь, что работал, и я верю. Ты всегда умел работать, Аронов, если надо, готов был сутками сидеть, но, видишь ли, тут такое дело – одним сидением ничего не добьешься, и даже талант не всегда спасает. Зачем талант, если нету идеи, опорной точки, главной мысли или образа, не знаю, какая трактовка тебе ближе. И крал ты не сами рисунки – на них некому было предъявить права, крал ты образы, созданные Августой.

– Глупость! Да, она рисовала. Да у меня хранятся эти рисунки, если тебе так надо, можешь забрать их, это всего-навсего рисунки шестнадцатилетней девчонки и ничего более!

– Неужели?

– Ну… – Аронов вдруг смутился. – Вероятно, что какие-то отдельные детали… случайно… от совпадений никто не застрахован.

– Ложь, ложь и еще одна ложь. Ты много врешь, Аронов, самому не противно? А ведь из-за них, из-за твоих чертовых образов все и началось. Августа умерла, и мне даже почти удалось смириться с потерей. Я жил и радовался, хотя вся моя жизнь была одним большим заблуждением. А потом однажды понял, что мое существование похоже на заменитель сахара, вроде бы сладко, да все равно не то. Слава, деньги, женщины… один сплошной обман. Деньги и слава дают ощущение вседозволенности, позволяют почувствовать себя кем-то сродни Богу, а женщины… они всегда готовы поддержать твою ложь, потому что им тоже хочется славы и денег. Августа была не такой. Она единственная любила меня таким, каким я был на самом деле. И представь, однажды я увидел ее!