Эта новость настолько поразила Гордеева, что он сам словно язык проглотил, долго не находясь, что сказать. За всё время ни разу не возникло у него подозрений, что старик слышит, и ни разу старик не выдал себя хоть звуком каким-то, хоть поведением. Разве что… Вспомнилось вдруг, как при первой встрече луч фонаря мелькнул по стене и стал удаляться, а когда Гордеев закричал — вернулся. Вспомнились и понимающие взгляды старика, и его слёзы от Гордеевских исповедей. И прощальное пожатие руки…

— Этого не может быть… — признать собственную слепоту было трудно. — Я бы заметил!

Глава только руками развёл:

— Святой обет — дело чести. Бадрун принял его прилюдно, уповая на волю Аллаха милостью своей дарующего возможность искупить грех. Никто из нас тогда не знал, что за человек этот Бадрун, откуда он и в чём его вина. Это потом уже я сам узнавал, не давала мне покоя боль в его глазах. Давно это было. Лет двадцать уже прошло, а я до сих пор помню. Я его с тех пор и не видел больше, хотя и слыхал от чабанов, что живёт тот в горах, а где именно — никто не знает, слишком места там неприступные. Это на восточной стороне есть дороги и можно подъехать хоть к самой горе, а у нас здесь, сам видел, у подножия только чабаны живут.

Это многое объясняло. Например то, что в лабораторию Гордеев с Утешевым попали хотя и с проводником и переходом по горным тропам, но без переезда по обрывистым дорогам, где только арба с ослом и пройдёт. Да и то не везде. Выходит, в своих плутаниях, Гордеев не только прошёл гору сверху донизу, но и прошил из края в край, насквозь.

— И что Бадрун? — Имя спасителя сорвалось с губ с большим почтением, стало отчаянно жаль, что не знал его раньше, не написал на могиле. — Почему подался в отшельники?

— Прости, дорогой, не могу тебе рассказать. Не моя тайна. Бадрун захочет, сам скажет.

— Не скажет. Нет его больше.

Глава помолчал. «Умыл» лицо ладонями, вознося короткую молитву Аллаху. Покивал своим мыслям.

— Ну раз такое дело… Он был чеченцем. По молодости долго жил в Москве, учился на хирурга, работал в больнице. Потом, в начале девяностых, вернулся на родину, людей лечил, женился, детей родил. А потом война. Тогда многие запутались. Искренне думали, что за свободу борются, а на самом деле на козни Шайтана попались. И Бадрун в их числе. Был полевым хирургом, оперировал раненных боевиков, лишь изредка навещая семью, что выживала в ауле. И в один из таких дней приполз к его порогу раненный русский. Откуда взялся — один Аллах знает. Кричал от боли, рану в животе руками зажимал… А Бадрун к нему не вышел, и никому из домашних не велел. Ночью крики прекратились, а утром жена Бадруна узнала в истекшем кровью русском парне того, кто не так давно, пока её муж воевал в горах, здесь, в окрестностях аула, прикрыл собою от взрыва их маленького сына…