— А я тебя люблю. Больше жизни. Больше вообще всего…

Она затихла дрожа, всхлипывая, прильнув к нему, судорожно держа за грудки футболки. Но не поднимая лица.

— Ты снова уйдёшь? К… К ним?

Чуть не зарычал от досады и беспомощности.

— Нет у меня никого, Слав! Клянусь. Это всё служба. Я не могу рассказывать, но клянусь — только ты!

…И шёпот смешался с поцелуями — суетливыми, жадными, сладко-солёными:

— Я так тебя ждала… Я верила! Я всегда верила…

— Я знаю. Знаю…

— Я так за тебя боялась…

— Я слышал, как ты звала…

— Спасибо…

— Прости…

Славка вдруг отшатнулась от него, вытаращив глаза:

— Х-х-х-х! — Зарёванное лицо вмиг просияло и стало таким умильным в этой почти детской загадочности. — Пойдём! — Схватила за руку, потащила куда-то: — Пойдём, пойдём! — Но у двери в закрытую комнату замерла, переходя на шёпот: — Только потихоньку…

…Руки задрожали, когда увидел его — карапуза в трусишках, властно раскинувшегося поперёк кроватки. Горло перехватило и потянуло вдруг опуститься на колени…

— Вот! — прильнув к плечу, с гордостью шепнула Славка. — Это Мирон. — И заволновалась вдруг: — Я знаю, ты не хотел… Но я сделала по-своему, и… В общем, вот. Это твой сын. Наш сын.

Гордеев тихонько рассмеялся, пряча растроганную мужскую слезу в её волосах:

— Спасибо… Спасибо, бестолочь непослушная…

И, сунув руку в карман, всё-таки опустился на одно колено. Наверное, глупо со стороны, но сейчас хотелось именно этого — лёгкости и глупостей. Как по уши влюблённому пацану. И Славка действительно по-детски восторженно зажала нос между ладошками, глядя то на колечко-цветочек, то на Гордеева.

— Блин, я такая дура… Как я могла подумать вообще, что ты… — Всхлипнула, собираясь, похоже, снова реветь. — Такая дура!