Никому не сообщал о своём возвращении, даже Доку. Ни до кого сейчас было, кроме Славки и сына. Волнение заставляло цепенеть, как сопливого пацана перед свиданием. Что говорить, о чём? Как себя вести? Кто бы знал!

Забрал из тайника маленькую коробочку: серьги-цветочка с африканским жёлтыми алмазами в сердцевинах, и такое же точно колечко, которое, поддавшись минутной слабости, заказал ещё перед тем волшебным лесным Новым годом, но так и не решился подарить. Рука не поднялась привязывать её ещё и кольцом, словно обещать что-то большее… чем грядущее предательство. А потом и вовсе пришлось подменить серьги на стекло, и как-то всё стало совсем уж неуместно…

И вот, пролежав в тайнике долгие три года, украшения возвращались к той единственной, которой могли принадлежать. А если не примет… Ну что ж, тогда не принадлежать им никому, кроме речного омута.

А вот по поводу сына вообще не представлял, как быть, что дарить. Готов был и небо, и весь мир, и всю свою жизнь, но не был уверен, что им от него нужен даже этот визит. А потому решил не бежать впереди паровоза и начать… с привычной разведки боем. Всё как обычно — прийти, увидеть, а дальше по ситуации.

Заходя во двор, увидел выходящего из Славкиного подъезда Коломойца. Отпрянул за куст, дождался, пока пройдёт мимо. Замешкался на мгновенье… и всё-таки пошёл дальше.

Славка открыла практически сразу, словно ждала.

…Кого? Коломойца?

Замерли оба. Оцепенели. Неуловимо другая, но ещё более красивая и манящая, с какой-то новой, серьёзной глубиной во взгляде и особенной плавной грацией, сменившей девчачью угловатость. Секунда, другая, десятая…

— Ты? — наконец поёжилась Славка, словно от него повеяло холодом. Обхватила себя руками, невербально закрываясь. И это плохо. Очень.

— Я, — спокойно кивнул Гордеев, хотя внутри всё бурлило.

Она растерянно заправила прядь за ухо и открыла дверь шире:

— Ну ладно, заходи…

«Раз пришёл…» — послышалось Гордееву недосказанное.

Чувствуя чудовищное напряжение, проследовал за ней на кухню, остановился на пороге. Славка бесцельно переставляла посуду на столе и усиленно отводила взгляд. Гнетущее молчание.

— Как… — она снова поёжилась, словно выдавливая свою вежливость через силу, — как дела?

— Нормально, — пожал плечами Гордеев, понимая, что никогда, даже намёками не сможет рассказать ей о том, где провёл последние пару лет и чем занимался. А без этого — ну с чего она снова должна ему верить? — Кстати, это… — Замялся на мгновение, глядя на нелепое ведёрко в руке. — Это тебе.