— А, чосаи тори.

У меня екнуло сердце.

— Что, простите?

— Чосаи тори, — он улыбнулся.

— Э-э-э, — расставив указательный и большой пальцы на одной руке, он показал ими небольшое пространство. — Чосаи, потом он поднял за и стал оглядываться. Вон тори, над пролетела коричневая птица с бежевым брюшком.

Монах на всякий случай похлопал руками, как крыльями.

— Птица? «Тори» означает птица? «Тори» это птица по-японски? Чосаи тори — маленькая птичка.

И я снова посмотрела на изображение на экране в моей руке.

На надпись на могильном камне моей сестры.

На ее имя.

На мое имя.

Которое было у нас одно.

* * *

Папа не забыл о маленькой птичке. Он назвал меня в ее честь. Пусть я не узнаю всего о его желаниях и мечтах или о причинах, удержавших его вдали от них. Это уже не имело значения, потому что я больше не сомневалась в папином сердце. Как он и сказал в своем письме Наоко — она была в его сердце.

Сквозь слезы я поблагодарила монаха и побрела обратно к своей сестре, стараясь разобраться в своих мыслях.

Письма. Наоко сказала, что были еще письма, но «она похоронила их вместе со своей болью». Она хотела сказать, что похоронила их здесь? Значит, у моей сестры все это время были папины письма? Если так, то маленькая птичка точно знала все причины и преграды, даже если они были не известны мне. Но зная мужчину, которым был мой отец, и с помощью Наоко познакомившись с юношей, которым он тогда был, я всем своим сердцем верю в то, что он пытался вернуться.

Мне оставалось только одно.

Сдержать свое обещание.

Я развязала шарф моей матери — шарф Наоко, — сняла его с шеи и осторожно повязала на статую Дзи-зо моей сестры. Теперь, окруженная белыми цветами, она была не только наряжена в красную шапочку и манишку, но и украшена шарфом, который дважды пересек океан и был передаваем от отцов дочерям, от мужей женам. Я рассказала сестре о том, что у нас одно имя на двоих и что, передавая ей этот шарф, я передаю в нем всю нашу любовь.

Ее матери, ее отца и мою.