О'кей. Дети, — монах впереди меня остановился. Солнце ярко светило за его спиной, прогоняя длинные тени с его спины.

Ветка зацепила меня за рукав, и я остановилась, чтобы освободиться.

— Идем, — монах звал меня вперед.

С трудом пробираясь сквозь траву, я сделала последний шаг и встала рядом с ним. Прищурившись, я осмотрелась и тихо вскрикнула. Высокую некошеную траву, сколько хватало глаз, украшали огромные красные цветы.

— Видишь? — монах обвел поле рукой. — Дети.

Я прикрыла рот руками. В памяти всплыли слова Наоко: «Казалось, сама земля раскинулась в родовых муках, исторгая наружу потоки яркой крови, и я смотрела в самое ее нутро».

Это было красиво и пугающе. Цементные скульптуры в красных шапочках и с манишками стояли безо всякой системы. Кто-то сидел аккуратными рядами, кто-то карабкался по склону, кто-то сидел лицом друг к другу, замерев в молчаливой беседе.

Монах повернулся, собравшись уходить, но я тронула его за рукав. Он меня не понял.

— Нет, я хочу узнать о брате Дайгане. О брате Дайгане, который помогал детям.

— Да. Вон там.

Он показывал на статую.

— Там.

— Это статуя Дзизо. А мне нужна информация о брате Дайгане.

— Да. Одзизо сама, Дайган. Там, — и он показал на другую статую. — И там.

— И эта? — спросила я, почти крича и указывая на другую статую.

— Да, — и монах снова обвел широким взмахом все поле. — Все Одзизо сама, Дайган.

По моей спине поползли мурашки. Как от прикосновения холодных пальцев, которые зажимали детские рты и носики, не давая им сделать вдох.

— Одзизо сама, — произнесла я медленнее, разделяя слоги. — О-Дзизо. Это статуи Дзизо.

Все это они и есть.

Наоко говорила: «Считается, что мидзуко, мертворожденные или недоношенные дети, не могут перейти реку вечности в одиночестве. Обычно статуя Дзизо одета в детские одежды, ярко-красный чепчик и нагрудник, в знак своей близости к детям».