«Каждую неделю я собираю для своей дочери лучшие цветы, чтобы она знала, как важна для меня». — «И достаточно, чтобы хватило на всех ее друзей».
Кровь отлила от моего лица, из глаз полились слезы. Я сделала шаг, другой и еще один. Пока не оказалась лицом к лицу с правдой Наоко. И моего отца.
И моей собственной правдой.
Я упала на колени, обняла себя за плечи и заплакала.
Я нашла ее, пап. Я нашла свою сестру.
Она была окружена друзьями.
Один, два... Я насчитала шесть статуй. Хатсу успела сбежать, и Сора, значит, один из них — ребенок Джин. Может, тот, на котором шарф ручной вязки? Может быть, ребенок Айко и, может быть, Чийо, и Йоко, девушки, с которой Наоко ни разу не встречалась, но слышала ее крики и крик ее ребенка. Больше я ни о ком не могла вспомнить.
У каждой статуи было свое лицо: двое улыбались, двое плакали, один спал. А у моей сестры, у статуи которой было больше всего цветов, было единственное деревянное надгробие, и ее статуя смотрела прямо на меня.
И тогда у нас с ней состоялся разговор. Тот, который должен был произойти много лет назад.
Я тебя искала.
Вот и я, вот и я.
Я сморгнула слезы, вглядываясь в красные иероглифы на деревянном надгробии. Что тут было написано?
Я повернулась, чтобы спросить монаха, но он уже исчез. Я быстро вытащила телефон, сделала снимок надписи и побежала по роще с чужеземными деревьями следом за ним, прося его остановиться.
Простите? Сэр? — я обегала одно надгробие за другим, заметив его у дальнего конца поля. Он уже подходил к тропинке. — Сэр?
Он обернулся.
Я побежала еще быстрее.
Тогда я взяла телефон, вывела на экран фотографию и показала ему. Его глаза бегали от моего лица к снимку.
— Что тут сказано? — я показала на изображение. — Тут, — я размахивала руками, стараясь убедить его произнести слова, которые мне так хотелось услышать.
Он полез в карман и достал очки для чтения. Тонкая оправа сидела почти на кончике его носа. Он сощурился.