– Хватит, Марин, – обнимая ее, едва сдерживаю стон. – Не думай об этом, пожалуйста. Не думай, Марин. Я тебя очень прошу.

– Хорошо, хорошо… Я постараюсь, Дань! – шепчет с той же дрожью и жаром. – У меня есть о чем думать! У меня так много прекрасного в жизни! С тобой, Данечка!

Целую ее, едва поднимает лицо. И замолкаем. Даже после того, как поцелуй обрывается, переводим дыхание, чтобы успокоиться и поймать, наконец, баланс.

– Думаю, быстро вернусь, – говорю чуть позже то, что Чарушина хочет услышать.

Но в реальности задерживаюсь в РОВД до позднего вечера. То ли мне везет на столь дотошных следаков, то ли все эти детали, которые они из меня по несколько раз вытряхивают, действительно имеют большое значение. Даю им все, что требуют.

А когда возвращаюсь, застаю свою Чарушу с Оросом в гостиной. Удивляюсь, конечно, но никакой ревности в его сторону отныне не испытываю. Да и он больше не выглядит рядом с моей Маринкой озабоченным пиздюком. На лице, даже когда мой взгляд ловит, сохраняется неподдельный шок.

– Вечер добрый, – выдаю на пониженных.

Слегка с наездом, каюсь.

Соррян, гоп-гоп у нас в крови. Никитос, как коренной одессит, должен понимать.

Но Маринка недовольно стреляет глазками.

– В святой обители не бушую, – напоминаю ей, прежде чем подтянуть брюки и сесть рядом на диван. – Как дела у праведных, м? – смотрю на Ороса, но вопрос, по сути, адресую столь же неидеальной, как и я, Чарушиной. Ничего против него не выкатываю. Пока вел свое расследование, приходилось много общаться. Вроде как самые острые углы мы сгладили. Пару раз я даже благодарил его, потому что было за что. Просто не ожидал, что снова появится возле Маринки. – Если приперся с очередными помоями, урою, – предупреждаю достаточно спокойно.

– Да какие помои?.. – выплевывает, брызжа слюной. И я понимаю, что он тупо в стельку. – Меня утром вызывали в отделение… Я, блядь, как услышал… – беспомощно размахивая руками, не в состоянии подобрать слов. – Все это… Все… Все это, как услышал… Я, сука, просто в ахуе! – вскидывая голову, направляет взгляд в сторону, но слезы все равно прорывают плотину и соскальзывают по его краснющим щекам. – Эти девчонки… Девчонки… И… – руки вновь в ход идут. – Рина…

Выражает он свои чувства крайне неразборчиво, но мы с Маринкой, конечно же, осознаем каждую, блядь, эмоцию. У меня нутро скручивает, а она… Чарушина вдруг подрывается с дивана и, подлетев к Оросу, без каких-либо слов обнимает его.

Я цепенею. Заставляю себя сохранять неподвижность.

Понимаю, зачем она это делает. По-человечески понимаю… И все равно ревную. В этот, мать вашу, миг ревную тотально.