За это время изменились не только мои взгляды на жизнь, изменился и я. Каждый день, приходя домой глубокой ночью, смывая под холодным душем с себя запах табака и бензина, я просматривал социальные сети Эрики. Новых фотографий было мало. На одной из них она просто улыбалась, сидя со стаканом кофе в руке напротив зеркала, а на другой рисовала. Её волосы выбивали из высокого пучка, одежда была теплой и уютной, а старательная улыбка не сходила с лица.
И каждый раз, стоило мне увидеть её через экран, сердце пропускало разряд. Это говорило том, что я всё ещё любил её. Так же сильно, как в те годы, когда она была до ужаса противной и своевольной девчонкой. Самой необыкновенной и исключительной.
Пусть это мало походит на правду, но за два года во мне ни разу не возникло физического желания к кому-либо их своего окружения. Я не смотрел на девушек, как на потенциальных партнерш, не позволял строить себе глазки и заигрывать. В такие моменты, память постоянно подкидывала смех Эрики, её живой взгляд, большие оливковые глаза и самую открытую улыбку, на которую хотелось смотреть вечно.
Я переступил порог дома, казалось, спустя вечность. Родные стены, неизменный интрьер, запах свежести — всё осталось прежним. Всё, кроме детского плача, который разносился в стенах дома. Впервые услышав живой голос сестрёнки, я улыбнулся.
Черт возьми, впервые за два года.
— Они наверху, — подсказал мне отец, заметив взгляд, который оглядывал помещение в поисках Грейс и моей младшей сестры.
Я не присутствовал на родах и после. Не приезжал на Рождество и остальные праздники. Возвращаться было слишком опасно. Для собственных чувств, которые не утихали даже на расстоянии.
Зато практически изо дня в день мне звонила Грейс, отправляла фото Корнелии и заставляла малышку помахать мне крошечной ручкой. У неё были глаза Эрики. В точности, как у девушки, которую я безумно любил. Большие, обрамленные длинными черными ресницами, самого необычного цвета. Её крошечные черты лица совершенно не были пропорциональны большим глазищам.
И в тот момент, когда я увидел её в жизни, что-то во мне сломалось. Дамбу прорвало.
Малышка лежала на большой кровати, обставленная мягкими игрушками, а над ней, в домашнем костюме и растрепанными волосами, нависала Грейс.
— Джеймс! — увидев меня, накинулась с объятиями Грейс, забыв про лежащую на кровати малышку, которая не желая разделять внимания, запротестовала криком. — Боже, ты приехал! Мальчик мой…
Я вернулся от родной матери с нежеланием больше её видеть, а меня встретила мачеха, и я почувствовал себя дома. Её теплые слова, нервное дыхание, теплая улыбка и крепкие материнские объятия..