— Прошу тебя, пройди, — несмело повторила Тая.

Антон медленно разулся, повесил рожок на крючок в прихожей и вошёл в столовую. Вся комната была увешана фонариками, в которых горел огонь. На стенах висели маленькие звёздочки, сделанные из тонких металлических прутьев. Внутри них тоже мерцали огоньки. Юноша оценил искусную ручную работу.

— Я приготовила ужин, — раздался несмелый голос за его спиной.

— Слушай, а как ты вошла?

Девушка потупила взор и сделала шаг назад. Казалось, она вот-вот заплачет.

— Я могу уйти, если ты не хочешь меня видеть. Я всё пойму.

Антон сел за стол, трясущимися руками взял приборы и попробовал мясо. Египетская фатта. Пряный вкус её родного дома. На мгновение он зажмурился от наслаждения, представив, что эту говядину приготовила ему любимая жена. Влажные глаза он сразу промокнул салфеткой.

— Проходи, Таечка, — он кивнул на соседний стул. Тая осторожно присела рядом. Антон тотчас принялся болтать, всеми силами пытаясь оттянуть предстоящий тяжёлый разговор: — Целые сутки без пищи дают о себе знать. Пришёл голодный, как волк. Очень вкусно. Неужели ты ради меня говядину из ресторана заказала?

— Не заказывала. Сама приготовила.

— Серьёзно? — воскликнул Антон. — Так вкусно.

— Почему ты удивлён? Думал, я не умею?

— Не поэтому, — промолвил он, проглотив последний кусок стейка. — Не могу поверить, что ты пришла, ужином угостила… огоньки повесила… простить меня смогла. А я после твоего великодушного подвига ещё смею называть себя порядочным человеком. Мне совестно до зуда в коленях.

Тая захлопала влажными глазами.

— Простить тебя? А тебе за что извиняться? Ведь это я тогда…

— Ты? Тая, ну что ты!

— Ты про вечер в номере отеля?

— Да, про него, — виновато закивал Антон и застучал зубцами вилки по блюду в такт каждому слову. — Я ужасно себя повёл. Нагрубил тебе, оскорбил, не понял, не обнял, когда ты просила просто быть с тобой, не оставлять тебя, разделить с тобой постель. А я испугался, как мальчишка. Ушёл. Проклинал тебя всю дорогу домой. — Слёзы одна за другой покатились по его бледным щекам, и Антон стыдливо опустил голову. — Я твердил тебе о любви, о чистой любви без порока, а тебе нужна была любовь простая и близкая: здесь, сейчас, навсегда. Я не смог тебе её дать — закрыл глаза, когда ты наизнанку вывернула передо мной свою душу, травил нравоучениями, а нужно было просто поцеловать тебя. Лечь с тобой. Кто сказал, что это грех? Настоящий грех — отвергнуть человека, нуждающегося в твоей заботе, и прикрываться при этом принципами и правилами. Чем я лучше мерзавцев, которые пользовались твоим телом и молча уходили? Ведь я поступил даже хуже. Всё гадал, как попросить прощения, простишь ли, будешь ли слушать. А пока думал и трудился над подарком, ты сделала первый шаг. Не позор ли мне?