— Пожалуйста, не говори никому, — завыл он, стараясь не переходить на жалобный визг. — Я обещал не говорить. Он мой отец. Понимаешь? Я не мог остаться. Но я не знаю, как это прекратить. Это моя семья. Они любят меня. Они любят бога. Я тоже люблю Бога, я верю! Но мне больно. Я слабый. Плохая свёртываемость крови. Папа с детства говорил, что я никуда не гожусь. Из-за крови. Кася куда лучше. Но я так хотел ему угодить. Ведь я верю. Я всей душой верю, но я не могу, как они. Зато я могу по-другому. Ты стала моим храмом, понимаешь? Мне больше не нужна церковь. Бог в тебе. Бог в любви. Не в церкви. Но я всех подвёл. Опять подвёл.

С каждым словом его речь становилась всё более сбивчивой и неразборчивой, через минуту он перешёл к судорожному чтению древнеславянских молитв, ненавистных ему, но с детства знакомых, вызубренных до такой степени, что они первыми приходили на ум, когда не находилось слов. Тая улучила момент и стала красться к двери. Антон спохватился и прервал молитву:

— Таечка! Пожалуйста, не уходи. — Он накинул рубашку на плечи и бросился к ней.

Тейзис замерла, вжавшись в стену. Она не понимала, откуда в ней столько благородства, но из любви к созданиям Творца согласилась остаться и выслушать его историю. Суббота отвела Антона обратно в спальню и уговорила вновь оголить спину. Свежие порезы и едва затянувшиеся вчерашние раны она обрабатывала спиртом и мазала облепиховым маслом, которое отыскал для неё жених. Тоша молча терпел.

— Больно? — спрашивала девушка, когда переходила к новой царапине.

— Нет, только жжёт слегка. Кровь ещё не скоро остановится.

— Давай повязку наложу.

Антон долго сопротивлялся; отец проверял их порезы каждый день. Но Тая добилась, чтобы он сходил на кухню за бинтом.

— Шрамы можно потом удалить, — приговаривала сестра милосердия, перевязывая его предплечье. — Видно почти не будет. Конечно, следы останутся, но никто не узнает, что это были за надписи. Сможешь носить рубашки с коротким рукавом. Руки восстановятся быстро, порезы неглубокие.

— Ты останешься со мной? — умолял Антон.

Она прекратила бинтовать его руку.

— Не знаю. Зависит.

— Что я должен сделать? — он подался вперёд.

— Уйти из дома. Сдать отца полиции. И рассказать обо всём моей семье.

— Я не могу! — изумился юноша.

Тейзис в гневе стукнула ладонью по мягкому матрасу:

— Ты правда не понимаешь или идиотом прикидываешься? Вы сектанты. Ты ушёл из церкви и думаешь, что всё закончилось? Твои родители собираются и дальше калечить людей.

— Почему калечить? — враждебно рявкнул Антон. — Мы учимся смирению. Этот мир несовершенен. Зачем же ждать от него совершенства? Уходит соблазн носить непристойно открытую одежду. Это нравственность. Очищение через боль и страдание. Мне просто не хватило выдержки. Я корю себя за то, что ушёл. Это грех и слабость. Грех. Грех!