— Я уехал не из-за тебя, Таннер.

— Я прочел твои письма.

Как будто это все объясняло.

— Мои письма?

— Те, которые ты писал мне. Каждую неделю с того дня, как уехал.

Ему потребовалось несколько часов, чтобы прочитать их. И перечитать, пытаясь разобраться во всем. Он мог бы встать, выйти из номера и сделать вид, что все хорошо. Но это не так. Не будет, пока он не скажет это.

— Ты не читал их до этого? — Отец подался вперед. — Я не понимаю.

— Нет, никогда не читал, ясно?

Он снова почувствовал себя пятнадцатилетним подростком, испепеляющим взглядом автоответчик. Желающим, чтобы папа уже прекратил оставлять бесячие сообщения.

— Я злился на тебя. Сказал маме, чтобы выбросила их. — У него вырвался хриплый смех. — Но она не выбросила. Она их сохранила. Все до одного. Каждое письмо, каждую открытку, каждое фото. Ты правда не умеешь вовремя остановиться, да?

— Полагаю, да. — Улыбка отца дрогнула. — Я этого не хотел, Таннер. Я никогда не планировал уезжать. Не так.

Таннер знал. Теперь знал много больше. Больше, чем хотел бы.

— Мама рассказала мне правду. — Он провел пальцем по мягкой обивке кресла. — Рассказала, что не могла справиться с Марни, что практически выгнала вас обоих.

Все это время он винил отца за то, что тот уехал, бросил его. Разрушил семью. Но мама тоже была виновата.

И Таннеру надо простить их обоих.

— Я смирился с тем, что наш брак распался, — сказал отец, — но мог бы настоять на встречах с тобой. Но я хотел защитить тебя от Марни. Она много лет была слишком нестабильна.

— У тебя другие дети.

Таннер не собирался обвинять отца, но прозвучало именно так. И ощущалось именно так.

Отец размял пальцы на левой руке, и солнце отразилось в широком обручальном кольце.

— Мы со Сьюзан сделали все возможное, чтобы Марни жила с нами. В конце концов у нас не осталось выбора. После возвращения в Сиэтл мы нашли интернат недалеко от нас. По выходным Марни жила у нас.