— Знаете, а у меня есть сестра — на год старше, — отставляю чашку и поднимаю голову. В груди полыхает гнев, и язык начинает жить своей жизнью. — Ей все достается легко, она не знает, что такое рамки. Недавно у нее родился ребенок, и сплетни о нашей семье взлетели на новый виток. Я очень люблю сестру, а мама очень за нее переживает. Она не говорит об этом, не жалуется, но винит себя в том, что недоглядела. Маме сильно достается. Если еще и я подкину проблем, ей будет совсем плохо, поэтому в них я ее не посвящаю. А знаете, почему у меня проблемы? Потому что мама тоже является предметом насмешек и слухов из-за своего образа жизни. Я не говорю, что это незаслуженно. Я просто молча изо дня в день справляюсь. Стиснув зубы и сжав кулаки. А Глеб... он тоже сражается в одиночку, но вы совсем не пытаетесь его понять. Вам нет до него никакого дела. Вас интересует только Миша, который и без того прекрасно себя чувствует.

Блаженная улыбка застыла на лице Анны Николаевны, как приклеенная, но на щеках проступает заметная бледность, а глаза краснеют. Кажется, я перегнула палку. Гнев сходит на нет, теперь мне мешает дышать всепоглощающий стыд.

— Я, пожалуй, пойду. Спасибо за чай.

Встаю и, подхватив ботинки и куртку, спешу на выход. Обуваюсь у порога и тихонько прикрываю за собой дверь — меня никто не провожает, но иного я и не ожидаю.

Эмоции все еще кипят: я высказала ей то, в чем много лет не решалась признаться собственной маме. Это было жестоко и нагло с моей стороны, однако если Глеб перестанет быть для нее идеальной, но придуманной картинкой, я как-нибудь справлюсь со стыдом.

Сбегаю по ступеням вниз, вываливаюсь из обшарпанного, пахнущего сыростью и жареной картошкой подъезда и держу путь обратно к школе: через полчаса там начнет собираться шобла Макарова. Придет и Оля, и от перспективы встречи с ней разбирает изжога, но мне необходимо увидеть Глеба или узнать, где он может быть.

Позади скрипят ржавые петли металлической подъездной двери. Оглядываюсь — Анна Николаевна с двумя сумками идет прочь со двора. Веки у нее все еще опухшие и покрасневшие: может, злится на Глеба за исчезновение и жалеет Мишку, а, может, подействовали мои слова.

Миновав заплеванную арку и распахнутые школьные ворота, замедляю шаг и долго прогуливаюсь по беговой дорожке и ворохам бурой листвы на растрескавшемся асфальте. Сажусь на длинную сломанную лавку у кромки стадиона и смотрю в полинявшее осеннее небо — в нем кружатся черные птицы и перья бледных, прозрачных облаков.

Зря я нагрубила маме Глеба. А моя мама наверняка много раз звонила — несмотря на то, что по легенде я сейчас в безопасности и весело провожу время.