Давлюсь кипятком, кашляю и сквозь навернувшиеся слезы замечаю проступившую на ее лице настороженность. Она ожидаемо сделала обо мне неверные выводы и теперь исподволь, осторожно, чтобы не обидеть, проверяет, не я ли подталкиваю Глеба к бунту.

— Нет. Я учусь в другой школе! — Признаюсь честно, но умалчиваю о городе. — Мы... редко видимся. Я тут рядом оказалась и решила заскочить. Жаль, что невовремя. Прошу прощения.

— Так вы тоже не знаете, где он может быть? — Анна Николаевна тяжело вздыхает, хватается за салфетку и нервно перебирает накрахмаленный край. — Куда его понесло в такой день? В последнее время я его не узнаю: заявляет границы, спорит, дерзит. А был такой послушный, беспроблемный мальчик...

Не могу сладить с поднявшимся из глубин души дискомфортом — Анна Николаевна ничего не знает про своего сына, а Глеб заслуживает большего доверия и уважения!

Она с тревогой поглядывает на часы и притулившиеся в углу сумки, затем неожиданно резко поднимается и быстрым шагом выходит, но почти сразу возвращается — с очками на носу и телефоном в руках.

— Надо же! — изумлённо восклицает она. — Что это значит? Как же так?

Ничего не объясняя, тыкает кнопки в телефоне, и по кухне разносится протяжный гудок дозвона. Никто не отвечает, Анна Николаевна набирает номер снова и снова, а потом в сердцах швыряет трубку на стол.

— Всё в порядке? — осторожно интересуюсь, ощущая себя доставленной не туда посылкой.

— Нет! Не в порядке. Это же надо?! — она вспыхивает, хватается за дужку и усиленно трёт глаза под очками. — Пишет, что уехал куда-то и вернётся только завтра. В такой день! Да как он посмел?

— Куда уехал? — я так же ошарашена, как и она. Значит, все же на дачу к кому-то из шоблы?.. Вместо ответа Анна Николаевна недовольно фыркает, и я осознаю, что мне нужно уходить, но заставить себя это сделать никак не могу и беспокоюсь вслух: — Может, у него что-то случилось?

— У Глеба? Случилось? — она смотрит так, словно я сморозила страшную глупость. — У него случился приступ непослушания — вот, что случилось. Он нарочно теперь делает всё, чтобы досадить мне или окружающим. Недавно звонила директор их школы, рассказывала, как он себя там ведёт!

— Мне кажется, Глеб не стал бы делать что-либо вам назло. Он вас любит.

— Тебе-то откуда знать?

Понимаю, что взывать к её чувствам сейчас бессмысленно. Она злится из-за нарушенных планов, своеволия Глеба и моего присутствия тоже, но другой возможности у меня, скорее всего, больше никогда не будет. Сейчас я изнутри вижу мир Глеба, вспоминаю его долгое молчание или неприкрытый едкий сарказм, чувствую его боль в моменты, когда он говорил о своей семье, и растерянность вытесняется стремлением к справедливости.