— Ну я серьезно.

— Да я и не шучу, Роман. Ответственность, она вот здесь, — дед поднес пальцы к виску, — а любовь — вот здесь, — он коснулся груди напротив сердца.

— А как ты понял, что бабушку любишь?

— А она мне улыбнулась. Она так улыбалась… Никто в мире так не умеет. Куда всем этим актрисам?

— А потом, в самом конце, когда она уже болела, у тебя что было: любовь или ответственность? Ты же не позволил ее на досмотр отдать.

Дед внимательно посмотрел на Романа, и под его взглядом тому стало неловко. Все-таки он был редкостным идиотом. Ну как можно было такое спросить?

— Ты прости, я ляпнул ерунду, и…

— А ты думаешь, она какой-то другой стала, как заболела?

Роман не думал, Роман это сам видел. Бабушка почти не вставала, с трудом узнавала родных. Но об этом он деду не сказал бы и под дулом пистолета, потому что тот, кажется, считал иначе.

— Ты думаешь, я видел ее морщины? Я видел мою храбрую маленькую Хелен, которая сражалась с болезнью каждый день и которая все так же мне улыбалась.

Дед сдернул очки и принялся вертеть их в руках. Роман сглотнул комок в горле.

— А вы ссорились?

— О да! — оживился дед. — Я же даже ушел от нее однажды. А она мне назло чуть за Дженкинса замуж не выскочила.

— Да ты шутишь!

— Богом клянусь, сынок! Вот только я как представил, что этот гад будет целовать ее родинку… У нее на плече такая родинка была… — раздухарившийся дед оттянул ворот рубашки и показал место у ключицы. — В общем, прибежал обратно как миленький. А Дженкинс не сказал ей, что я в город вернулся. Мол, давай честно, выиграешь у меня в шахматы — она твоя. Ну я что, дурак, что ли, всю свою жизнь на кон ставить? Дал ему в челюсть да полез по водосточной трубе к ее родителям в квартиру. Свалился, едва шею себе не свернул.

Роман рассмеялся, неверяще качая головой.

— Потом она меня простила. Дженкинс тоже простил. В шахматы мы с ним все-таки сыграли. И в самый первый раз я так у него и не выиграл.

— Подожди. Так вы поэтому начали играть в шахматы?

— Ну да. И вот сколько лет уже играем.

— А миссис Дженкинс?