Первым молчание прерывает Мэл:

– Знаешь, чувствую себя хреново за то, как с ним обращался.

Я глотаю комок в горле.

– Ты ему очень нравился.

Я целовалась с этим парнем на неделе. Его рот был горячим и активным, сердце билось. Черт, всего несколько часов назад я разговаривала с Эштоном, и он был смешливым, милым и беспечным; беззаботным в своем сумасбродном мире. Не знаю, почему я потрясена до глубины души его смертью, но хочется просто свернуться калачиком и плакать.

– Меня убивает, что нам не удалось ему помешать, – бормочу я.

– Мы не могли.

– Он постоянно был под кайфом. Мы ничего не сделали.

– Видимо, ты не знаешь наркоманов. Ни ты, ни я не смогли бы его отговорить. – Мэл целует меня в плечо. – Рори, это не твоя вина.

Чувствую, как снова слезятся глаза.

– Тогда почему мне так грустно?

– Потому что ты хороший человек. Потому что и он, по сути, был хорошим.

Мы не разговариваем о проекте, об альбоме, о бесполезности нашего воссоединения ради работы над тем, что никогда не появится на свет. Отныне этот проект официально закончен, как и жизнь его звезды. Что-то фундаментальное не выдержало и покачнулось в мире, который мы вместе создали. У нас больше нет площадки для работы. В Ирландии у меня нет дедлайна.

Я постукиваю по телефону, лежащему на колене, гоню из головы прочь беспрерывные, оставшиеся без ответа звонки Саммер и длиннющие сообщения мамы, в которых она умоляет меня вернуться домой до того, как случится несчастье.

Мэл сжимает мое плечо.

– Ты плачешь.

Я понимаю, что это так. Качаю головой.

– Прости. Раньше никогда не оказывалась так близко к смерти. Бабушка с дедушкой умерли, когда мне и трех не было. А когда умер Глен, я была подростком. Я не знала его и никогда не видела. Смешно. Мне почти двадцать семь, но до сегодняшнего дня смерть представлялась чем-то туманным и абстрактным. Вроде как она есть, но в то же время и нет. А теперь я чувствую ее всюду.

Мэл берет мою руку и целует.

– Согласен, – говорит он.