– Мила, зачем? А? Вот зачем? Скажи мне, пожалуйста? – Шепчет мне на ухо, зло проговаривая каждую букву и каждый слог. От этого шипения становится дурно. Он злой сейчас. Глеб очень зол.

– Потому что я устала, Навицкий. Устала быть удобной всем. Быть правильной, комфортной. Быть той, с которой просто хорошо и уютно. Родители, что все время загоняли меня в рамки этой идеальности, ты, который разрушал эти рамки, но так и не огородил своими. Вы все пытались меня сделать такой, какая я нужна именно вам. А я … – также шепчу. Говорить сложно. Слова даются с трудом. Горло сковывает, а перед глазами плывет. – Я просто хотела, чтобы меня любили. Какая есть. Такую все правильную, но со своими особенностями. Идеальную, но с маленькими изъянами, хорошую, но иногда превращающуюся в самую настоящую ведьму.

– Какая же ты дура, Апраксина, – он касается виска. Коротко целует, но не отрывает губ. Спускается вниз, покрывает щеки, подбородок, губы, кончик носа такими же короткими поцелуями. Рвано, но с неописуемой нежностью.

– Да, я дура. Что снова хотела тебе поверить. Попробовать снова, дать нам шанс.

– Так в чем проблема, Мила? – Он повышает на меня голос. Его пальцы перебирают распущенные волосы и жесткой хваткой оттягивает их. Непроизвольно откидываюсь назад. Он смотрит на меня сверху вниз. Изучает. И взгляд этот и разжигает огонь внутри, и морозит кожу. Снова полярно, снова противоречиво. От этого безумства можно сойти с ума, свихнуться, потерять рассудок. Ведь хочу его поцеловать, до дрожи в руках как хочу, но запрещаю себе. Нельзя, уже нельзя. Дура я.

– Отпусти меня, Глеб. Все кончено.

Он будто не слышит меня. Так же смотрит.

– Ты меня любишь, Мила? – нежные нотки в голосе. И я готова во всем сознаться. Улыбка в следующую секунд может озариться на лице. А руки начинают жить отдельной жизнью – снова гладить его плечи, зарываться в его короткие волосы.

– Люблю, Навицкий. Всегда любила. Всегда ждала. Всегда верила. А теперь отпусти меня.

Глеб хитро улыбнулся и сощурил глаза, но отпустил. Поднял руки и отступил на пару шагов назад. Он и правда сдался.

– Может, тогда хотя бы прощальный поцелуй, а, Апраксина? – шутливый тон. На глаза спустил очки. Теперь он закрылся, и я не смогу его прочитать.

– Обойдешься. – Направляюсь в сторону машины. Небыстро, словно меня еще что-то ждет.

– Хотя знаешь что? Почему я должен тебя спрашивать, а?

Он подходит резво, тянет на себя, что снова оказываюсь в кольце его рук, и целует в губы.

Это и правда было неожиданно. Я не успела ничего сообразить, даже защититься от такого наглого жеста.