– Чтобы не хотеть тебя удержать, – хрипло и тихо произносит Седрик, но с толикой юмора, который, очевидно, не дает ему сойти с ума, – нужно быть крепким орешком. И черствым до мозга костей.

Я цепляюсь двумя пальцами за пояс его джинсов, которые он снова надел за неимением сменной одежды. Ему надо подумать о чем-то другом. Нам обоим надо подумать о чем-то другом.

– Значит, нужно быть тобой?

– Ради тебя, – он действительно прикладывает усилия, чтобы мне улыбнуться, – наверно, нужно правда быть мной.

– Да. – Мне хочется засмеяться, но это не шутка. – Так и есть.

Я тяну его к себе. У него резкие движения, от груди исходит тепло, и я ощущаю его даже сквозь ткань рубашки, пока вожусь с пуговицами. Может, в моем случае облегчение перевешивает все остальные эмоции. Оно настолько сильно, что я даже не реву, хотя, вероятно, это просто вопрос времени. Седрик же в основном злится и никак не может с этим справиться.

– Что ты делаешь? – интересуется он, когда я расстегиваю уже вторую пуговицу на его рубашке.

Третью пуговицу. Четвертую.

– Думаю о другом.

– О чем?

– О тебе. – Последняя пуговица. Я спускаю рубашку по его плечам. У него на руках вырисовываются вены, которые обычно видно, только если напрячь мышцы.

– Насколько сильно ты сердишься? – спрашиваю я, и он издает короткий и неестественный смешок. В этой комнате горит теплый свет, однако царапины у него на лице из-за этого видны даже еще четче, чем несколько часов назад.

– Честно?

Я обвожу кончиком пальца края его татуировки. Глажу его, двигаясь по черной линии, которая начинается на плече, изгибается возле соска, а потом вновь поднимается к ключице. До сих пор я почти никогда не видела, чтобы Седрик был по-настоящему зол. А рисунки на его коже именно такие, злые.

– Всегда будь со мной честен. Пожалуйста.

– Я бы с удовольствием по чему-нибудь врезал.

Его ладони стиснуты в кулаки на бедрах. Я глажу его костяшки и впадинки между ними, поднимаю его руки к своим губам, целую поцарапанную кожу и точку, в которой бьется пульс.

– Может быть… – По какой-то причине мой голос дрожит у него на запястье. – Ты будешь делать руками что-то другое? – Я провожу языком по его сжатому кулаку, просовываю кончик языка в ладонь. Чувствую привкус соли и тут же снова облизываю его кожу. Седрик разжимает ладонь, кладет ее мне на щеку, а второй зарывается мне в волосы; куда менее нежно, чем обычно. Требовательней. У меня вырывается вздох, потому что именно этого я и хочу.

В нашем поцелуе нет места осторожности. Он голодный, жадный, необходимый. Я посасываю губы Седрика, а он играет со мной то зубами, то языком, отчего желание пронзает меня насквозь и сосредотачивается между ног. Усевшись ему на колени, я ощущаю его возбуждение и молча даю ему почувствовать мое. Он просовывает руку между нами. Гладит и трет меня через ткань пижамы, и я прижимаюсь к нему сильнее. К его пальцам, к его твердости, ко всему. Сегодня он не ласков, скорее почти груб, и каждое прикосновение ведет к тому, что мне моментально хочется большего.