Для мужчин с высоким титулом – для Генриха или Эдмунда Бофорта, например, – это было бы вполне приемлемо. Они присоединились бы к слугам из простого любопытства или ради забавы. Мужчины среди мужчин, различие в статусе было бы стерто во время состязания или благодаря какому-нибудь вызову, брошенному одним другому. Даже Юного Генриха, пусть совсем еще ребенка, они охотно приняли бы в свой круг – просто следили бы за речью и, наверное, поощряли бы попытки мальчика научиться плавать и изображать взрослого мужчину. Но я была женщиной, изолированной от других королевским происхождением, и положение мое было неприкосновенным и даже священным; в этом смысле я недалеко ушла от Девы Марии – по крайней мере, в глазах своих слуг. Так что мне приходилось соответствовать образцу чистоты и добродетели.

Я шла обратно в окружении придворных дам, пытаясь обуздать обескураживающую вспышку гнева на них. Они что, думают, я не знаю, каковы особенности мужского тела? Но как бы я тогда зачала ребенка? Я была женщиной с желаниями и потребностями, характерными для представительниц моего пола. Но никто бы с этим не согласился. Думая, что мой королевский статус не имеет особого значения и я буду лишь одной из дам среди своих придворных, я глубоко и безнадежно заблуждалась.

Однако кое в чем ошибки быть не могло: когда Оуэн Тюдор низко мне поклонился, спрятав тело за приличествующей ему одеждой, он словно вновь надел обычную маску и живость, всего мгновение назад бурлившая в нем, угасла. Он тоже считал, что я не имела права там находиться, вероятно, даже презирал меня – ведь я, по сути, призналась, что мне не чужды интересы простых смертных.

Так что же увидел Тюдор на моем лице? Я не умела притворяться. Заметил ли он мое обнажившееся желание? Меня испугала мысль, что я могла открыть ему слишком много. По дороге в замок, где можно было спрятать от посторонних глаз мои пылающие щеки, мне не удавалось прогнать его образ из памяти. Линия бедра и ноги, изгиб икры и ягодицы, блестящая влага на припорошенной черными волосами груди… При этом я точно знала, что больше всего одурманило меня при этой демонстрации мужской мощи.

Генрих, при любых обстоятельствах остававшийся королем, прекрасно понимал, какое впечатление должен производить на окружающих; он знал, что я могу лишь воздавать должное его монаршему величию. Эдмунд был изумительно и продуманно обольстителен, стремился сразить меня с ног своим великолепием и очень возбуждался, в то время как мне не оставалось ничего иного, кроме как ответить на его страсть.