Этот великолепный мужчина мало чем напоминал господина Оуэна Тюдора, ежедневно принимавшего решение, какие блюда будут поданы к моему столу. Строгого, молчаливого, сурового господина Оуэна, следившего за тем, чтобы полы подмели, а свечи заменили, контролировавшего состояние моих финансов и качество вина, наливавшегося в моей гостиной. Как могли одежда и холодная сдержанность в манерах скрывать под своим покровом столь неотразимого мужчину?

Его улыбка нашла отклик в моей душе, будто одинокий призывный удар колокола.

– Королева!

Нас наконец заметили.

Все мужчины до единого схватили свою одежду, и каждый попытался изобразить нечто вроде поклона, что выглядело довольно нелепо, однако выражение их лиц трудно было не понять. Они негодовали из-за моего внезапного появления, моего вмешательства в их дела во время, которое они справедливо считали свободным от какого-либо надзора. Оуэн Тюдор быстро надел рубашку через голову, как будто это могло каким-то образом восстановить его статус; по-видимому, в конце концов это сработало, поскольку до меня вдруг дошло, что, чем бы я ни восхищалась, мне определенно не следовало здесь находиться. И тем более оставаться. Для меня было унизительно подглядывать за слугами, равно как и для них было унизительно, что за ними следили. Угрызения совести подпортили удовольствие, которое доставили мне невинные наблюдения.

– Оставим их, пусть отдыхают, – сказала я, поворачиваясь спиной к реке и взволновавшей меня фигуре Оуэна Тюдора с шикарными черными волосами, блестевшими на солнце точно дорогой атлас. – Их бесхитростные удовольствия не должны быть предметом нашей забавы.

– У нас этих самых бесхитростных удовольствий было бы больше, если бы мы остались, миледи! – усмехнулась Мэг, когда мы шли обратно.

– У вас – да, – ответила я, удивившись холодности собственного тона. – А вот мне оставаться там было бы неправильно.

– Да, миледи, они не хотели бы, чтобы вы там остались.

Это был шок – но его можно было бы избежать. Как могла принцесса Валуа и королева Англии не понимать столь простых вещей? Но легкомысленное замечание Мэг и торопливость слуг показали непреодолимую пропасть, существовавшую между мной и теми, с кем я жила под одной крышей, лучше проповеди о женской благопристойности или святости королевской крови. Мои дамы могли бы оставаться там и дальше, наслаждаясь живописной сценой, и мужчинам, почувствовавшим их внимание, определенно понравились бы такие зрители. Но чтобы за ними наблюдала вдовствующая королева? Это противоречило устоявшемуся порядку. Они были слугами, а я – избранницей Господней, помазанной на царство. Когда-то я делила ложе с королем, а теперь вела чистую, целомудренную жизнь. И мне было не к лицу совать нос в их приземленные дела.